Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. Введение

Библиотека сайта  XIII век

МИХАЛОН ЛИТВИН

О НРАВАХ ТАТАР, ЛИТОВЦЕВ И МОСКВИТЯН

Михалон Литвин и его трактат

В 1550 г. великому князю литовскому и королю польскому Сигизмунду II Августу был подан трактат «О нравах татар, литовцев и москвитян».

...Шел третий год его правления в качестве главы двух государств — Великого княжества Литовского и Королевства Польского. Оба эти государства находились под угрозой потери части своих земель. Реальную опасность для Литовского княжества представляли притязания могущественного восточного соседа: Русское государство упорно претендовало на территории, [7] входившие в состав Древней Руси, такие, как Киев, Полоцк Витебск. Отношения с Россией регулировались уже в течение полустолетия лишь силой оружия да периодически возобновляемыми временными соглашениями. В 1549 г. истекал срок предшествующего семилетнего перемирия. Однако ни одно из соглашении не решило территориальных споров, как не сделали этого и переговоры 1536-1537 гг., завершившие так называемую «стародубскую» войну. Вопрос о владении русскими городами по-прежнему оставался камнем преткновения. На переговорах бояре М. Ю. Захарьин и И.. Ю. Щигона-Поджогин убеждали литовских послов: «Ведаете, из начала чья то отчина и куды прислухали Киев и иные городы; из начала то государя нашего отчина». Литовская сторона в свою очередь требовала «чтоб государь ваш поступился господарю нашему Великого Новагорода и Пскова», утверждая, что эти города «изначала отчина их господарей» 1.

Отношения между Литовским княжеством и Русским государством усугублялись еще и тем, что вплоть до времени написания трактата и даже позже глава Литовского государства и Польского королевства не признавал права Ивана IV на царский титул, который тот принял еще в 1547 г. А это грозило будущими осложнениями, как дипломатическими, так и военными, которые впоследствии подтолкнули к объединению Корону Польскую и Великое княжество Литовское в единое государство — Речь Посполитую, что произошло в 1569 г Страну раздирали и внутренние противоречия. Утверждение фольварочной системы привело к обострению отношений между магнатами и шляхтой. В руках первых фактически находилось все судопроизводство, что вызвало неудовольствие широкой массы шляхтичей. Не удовлетворяла их и система военной службы. На перепутье находилось развитие литовской культуры. С одной стороны, сюда, как и в Корону Польскую, доходили веяния Возрождения, с другой — по-прежнему прочны были традиции язычества. Гуманистически образованная верхушка феодалов и великокняжеской бюрократии тонула в массе сельских жителей, упорно сопротивлявшихся христианизации и ревниво оберегавших религию предков. Сам король Сигизмунд II Август был ренессансно образованным человеком. Зная о его любви к книгам, ему посвящали и посылали свои сочинения и З. Кальвин 2 и известные польские публицисты С. Ожеховский (1513— 1566 гг.), и А. Фрич-Моджевский (ок. 1503—1572 гг.). С. Ожеховский, стремясь укрепить пропольские и прокатолические настроения короля и будучи недругом литовцев, посвятил королю в 1549 г. свой труд «Верноподданный или две книги о королевской власти Сигизмунду Августу» 3. В нем он призывал короля [8] опираться на шляхту, а не на магнатов, уважать католическую церковь, организовать защиту государства от татарских нападений и с этой целью направиться не в Литву, а в русские земли. Попытался он вмешаться и в личную жизнь молодого короля, которого отговаривал от брака с представительницей древнего аристократического литовского рода Барбарой Радзивилл. Еще ранее после смерти Сигизмунда I Старого он вместе с погребальной речью распространил памфлет против Барбары и Радзивиллов, чем доставил Сигизмунду II и Радзивиллам немало [9] хлопот 4. Король, приняв рукопись, похвалил Ожеховского, но надежды автора на публикацию его сочинения не сбылись. Король отнюдь не поощрял попытки разлучить его с Барбарой. Сигизмунд II поступил совершенно вопреки советам непрошеного наставника: он поехал не на Русь, но в Литву, к собственной супруге. Рукопись Ожеховского увидела свет лишь после смерти короля в 1584 г., хотя его стихи по случаю женитьбы Сигизмунда Августа в 1553 г. были приняты вполне благосклонно и напечатаны.

Антилитовские настроения польских публицистов не оставались незамеченными в Литовском княжестве. На Брестском сейме 1559 г. литовские представители во главе с Николаем Радзивиллом Черным требовали, чтобы король защитил Литву от несправедливых польских нападок, клеветы и претензий. Возмущение вызвала и содержавшая недоброжелательные по отношению к литовцам оценки хроника М. Кромера, второе издание которой было подготовлено в Базеле в 1558 г, Отпор нападкам поляков и самому Ожеховскому, в частности его сочинению 1564 г. («Quincunx»), в котором говорилось об инкорпорации Великого княжества Литовского в Польшу, давала полемическая брошюра «Разговор поляка с литвином». Таким образом, в общественной мысли Короны Польской и Великого княжества Литовского на протяжении нескольких последних перед их объединением в Речь Посполитую (1569 г.) десятилетий отмечалась борьба между литовцами и поляками.

В то же время противоречия, которые раздирали Великое княжество Литовское и определяли характер отношений страны с соседними государствами, не могли остаться без внимания его патриотично настроенных сограждан. В какой-то степени откликом на труд С. Ожеховского 1549 г. можно считать сочинение Михалона Литвина, адресованное королю. Литвин рассматривал недостатки Литовского государства, критиковал литовских панов, священников католической церкви, обвиняя их во всех внешнеполитических неудачах. Одновременно он ставил острейшие вопросы развития страны и ее грядущих судеб. Сопоставив положение, в котором оказалась его родина, с развитием соседних и южных государств, внутренняя ситуация в которых представлялась ему более благоприятной, он попытался извлечь из этого уроки для Великого княжества Литовского.

Впрочем, о содержании и направленности трактата можно судить лишь отчасти. Сочинение, написанное на латинском языке, дошло до нас не полностью — в выдержках, фрагментах. Судьба рукописи до сих пор не ясна. [10]

Фрагменты трактата Михалона Литвина, объединенные в одной книге с сочинением Я. Ласицкого 5, были опубликованы в Швейцарии в городе Базеле в типографии К. Вальдкирха в 1615 г. Обе работы изданы по аутентичной рукописи, то есть оригиналу. Известный польский библиограф К. Эстрейхер считал, что трактат впервые увидел свет в Гданьске в 1609 г. 6 Однако его указание на 1609 г. ошибочно. К этому году относилось создание хроники польского историка Гербурта (Хербурта), изданной в Базеле Л. Кенигом в 1615 г. В ней-то и было указано, что ,к хронике приложены труды Михалона Литвина и Яна Ласицкого. Действительно, в библиотеке Краковского университета имеется экземпляр, в котором переплетены и хроника Хербурта, и труды Михалона Литвина и Яна Ласицкого. Такой же конволют есть в Британской библиотеке в Лондоне, Мюнхенской государственной библиотеке 7 (данные о таком конволюте привел Е. Залусский в 1832 г. 8). По-видимому, отдельного издания Л. Кенига не было.

Попытка удревнить публикацию трактата Литвина и отнести его к XVI в. предпринял и А. Межиньский 9. Свои выводы он основывал на тексте сочинения Я. Ласицкого «О богах Жемайтии» (1580 г.). В нем пересказывалась часть работы Литвина, в частности о прибытии в Литву предков литовского народа — римлян еще во времена Юлия Цезаря. Поэтому Межиньский предположил, что труд Михалона стал известен Ласицкому еще до 1580 г., и, более того, что сочинение Литвина к этому времени уже было опубликовано. Однако, как это доказал В. Манхардт, фрагмент, заимствованный из Михалона, принадлежит не Ласицкому, но Грассеру, издателю трудов Михалона и Ласицкого 10.

Не известно никакое раннее (XVI—начало XVII в.) издание «Трактата», хотя теоретически можно было бы предположить возможность первой публикации его и в типографии Краковского университета, и в Кенигсберге, и в типографии Радзивиллов в Бресте Литовском, действовавшей с 1553 г. 11

В течение XVII в. фрагменты трактата Михалона Литвина (полностью или в усеченном виде) несколько раз переиздавались, [11] преимущественно в первой половине XVII в. В сборнике Эльзевиров 1626, 1627, 1630 и 1642 гг. были воспроизведены те части сочинения, в которых были изложены представления Литвина о римском происхождении литовцев, суде и правосудии в Литве, об обычаях и образе жизни татар.

Первая из этих тем вошла и в историографию XVII в. В связи с отсутствием во второй половине XVII в. археологических данных филологические экскурсы историков и этнографов были единственными доказательствами тех или иных теорий этногенеза. Историки Пруссии В. X. Неттельхорст и К. Харткнох в 1674, 1679 и 1684 гг. либо приводили соответствующее место труда Литвина, либо пересказывали его 12. Однако уже тогда прозвучали и первые критические замечания (M. Преториус) в адрес теории Литвина.

В опубликованных сочинениях других авторов римское происхождение литовцев сомнению не подвергалось (В. Коннор в 1769 г., Т. Нарбут в 1837 г., И. Бендерис в 1867 г.). Последний учел и сходство некоторых верований, в том числе культ Эскулапа в Риме и Литве. На протяжении всей второй половины XVII—первой половины XVIII в. труд Михалона Литвина оставался известным лишь по изданиям Эльзевиров и извлечениям Харткноха (последними воспользовался И. Лелевель). Возрождение трактата из более чем столетнего забвения произошло благодаря усилиям А. Яблоновского, С. Мальт-Брюна,, И. Бандтке в середине XVIII — первой половине XIX в. Внимание исследователей привлекали освещенные в сочинении вопросы измерения земли, состояние права и образования в Литве 13,. употребление здесь русского языка. Позднее, уже в первой половине XIX в. интерес исследователей сконцентрировался на проблемах происхождения рукописи, ее автора, путях проникновения сочинения в Швейцарию, направленности трактата и т.д.

Относительно мотивов написания трактата исследователи первоначально черпали сведения из вступления к конволюту его издателя И. Я. Грассера. Это было посвящение кн. Октавиану Александру Пронскому, который покинул родину за много лет до 1615 г. ради путешествий по Франции, Италии и Испании и занятий в немецких университетах, в том числе и в Базеле, но после 1615 г. должен был вернуться в Речь Посполитую 14. И. Я. Грассер предполагал, что Пронскому, «без сомнения, придется по временам сражаться с татарами и москвитянами», в связи с чем ему полезно было бы знать «жизнь сих врагов». [12]

Мнение Грассера о целях издания приняли первые русские исследователи и издатели фрагментов Михалона Н. Калачов и В. Антонович, познакомившие русского читателя с этим произведением в 1854, 1864 и 1890 гг. Первый переводчик трактата на русский язык С. Д. Шестаков пользовался экземпляром издания 1615 г., полученным Московским университетом благодаря содействию И. Даниловича 15.

Правда, В. Антонович к мнению Грассера добавил и свое толкование. «Автор, — писал он, — имел в виду не столько повествование о виденном и слышанном им, сколько цель дидактическую. Очевидно, весь рассказ направлен к тому, чтобы оказать влияние на молодого короля Сигизмунда-Августа и побудить его принять меры к исправлению нравов и подъему энергии в среде литовских земян. С этой целью Михаиле утрирует, с одной стороны, недостатки своих сограждан, с другой — добродетели соседей, причем нередко впадает в противоречие как с самим собою, так и с другими историческими свидетельствами» 16. В 1914 г. В. Н. Бочкаревым была высказана другая точка зрения на цель произведения: Литвин «...хотел осветить вопрос... с той стороны, на которую обращали наибольшее внимание представители господствующей в Западной Европе церкви» 17.

Первые попытки открыть имя автора, сделанные в середине XIX в., были довольно поверхностными. Так Ю. Ярошевич полагал, что трактат мог написать один из комиссаров, посланных по постановлению Брестского сейма (после 1544 г.) для проверки замков Литвы и Украины 18. Версия Ярошевича получила распространение как в польской, так и в литовской историографии 19. [13] С. Даукантас, основываясь на встречающихся в актовых документах замене имен Михайло — Мингайло («Minigailo alias Michal»), считал, что писателя звали Мингайлой 20. Эту версию принял и А. Межинский 21.

Первый издатель трактата Михалона Литвина на русском языке Н. Калачов предположил, что Михалон как литовец имел два имени: литовское («туземное») и христианское (иностранное) (оно-то и было Михалон) 22.

Более подробно вопрос об авторстве трактата рассмотрели К. Мельник и известный историк Литвы В. Антонович, предпринявшие второе издание на русском языке труда Михалона 23 Исходя из посылки, что имя автора Михаил, они попытались найти общественного деятеля ВКЛ середины XVI в. с таким именем, который мог бы быть автором этого труда. Обратив внимание на сообщение о дипломатической миссии в Крым и найдя среди других послов Михаила Тышкевича, ездившего в Крым в 1538 г., издатели приписали авторство ему. Именно это посольство по хронологии наиболее близко подходило ко времени составления трактата. Эта версия укрепилась 24 и в дальнейшем получила распространение. Гипотеза об авторстве Тышкевича была подкреплена авторитетом М. К. Любавского, поддержавшего и развившего ее в 1929 г., хотя и без ссылки на своих предшественников 25. В течение последующего полувека других гипотез не выдвигалось 26, несмотря на резкую критику версии об авторстве М. Тышкевича со стороны И. И. Лаппо. Последний отметил явное несовпадение с текстом отдельных [14] характеристик личности автора и предполагаемого кандидата (литовец, воспринявший идеи реформации католик и православный славянин). Он, зная о гипотезе Калачова, указал на возможное соответствие латинского имени Михаила и литовского Миколас. Однако реального лица со сходной биографией, гордящегося высоким происхождением своей родины и обладавшего комплексом информации автора, Лаппо не нашел 27. В 1929 г. к предположению о Литвине Тышкевиче пришел и И. Ионинас в процессе подготовки трактата к изданию на литовском языке. Публикация была осуществлена лишь в 1966 г.у после смерти Ионинаса. Задержка в публикации была вызвана сомнениями в правильности гипотезы, усилившимися после появления работы Лаппо 28. Ионинас высказывал свою точку зрения и в частных разговорах, и на научной конференции, проходившей на историко-филологическом факультете Вильнюсского университета 27 мая 1948 г. Тем временем К. Яблонские предложил иную версию авторства, которая, не будучи опубликованной, тем не менее стала известна Ионинасу. Яблонские считал, что трактат мог написать основатель местечка Гринкишки Микифор Гринько Ловейкович по прозвищу Михайло 29. Еще один литовский исследователь, Ю. М. Юргинис, первоначально принимал точку зрения Любавского 30. Параллельно с литовскими исследователями вопрос об авторстве трактата рассматривали и белорусские ученые, отчасти повторявшие выводы М. К. Любавского, отчасти развивавшие их: Михалон Литвин— православный славянин, представитель гуманистической мысли Белоруссии 31.

Разгадка, на наш взгляд, вполне убедительная, вопроса об авторстве трактата была предложена польским историком Е. Охманьским 32. На основании комплекса признаков, характеризующих автора (национальность, вероисповедание, социальное и имущественное положение, непосредственное знакомство с описанными в трактате народами, пребывание в Крыму во время татарского похода в направлении Венгрии), а также сведений [15] других источников, в том числе русских посольских книг 33, он убедительно доказал, что автором мог быть только Венцеслав (Венцлав, Вацлав) Миколаевич, живший около 1490—1560 гг., литовец по национальности, католик по вероисповеданию, латинский секретарь великокняжеской канцелярии в 1534 — 1542, 1547—1555 гг., в 40-е годы — староста скирстомойнский и росиенский 34. Он был единственным католиком среди послов в Крым, который в 1543 г. мог наблюдать сборы в поход на Венгрию. Член литовского посольства к младенцу Ивану IV в 1536 г. и к первому царю России в 1556 г., Венцеслав Миколаевич сохранил сильное впечатление от служб в Успенском соборе. По переговорам в Москве в 1536 г. он мог знать не только о сооружении русской стороной крепостей Себежа, Заволочья и Велижа на землях ВКЛ, но и об отказе своего посольства от притязаний на Велиж и ограничении требований лишь разрушением Себежа и Заволочья. Венцеслав Миколаевич — один из наиболее просвещенных людей своего времени, патриот, скрыл свое имя, опасаясь нападок затронутых его критикой [16] магнатов и священников. Его же владения располагались в Гедетанах, из потверждения купли на которые в 1528 г. выяснились имена его отца и деда—Миколай и Ян. На конференции в Сухуми в 1975 г. выводы Охманьского были оспорены Ю. М. Юргинисом, полагавшим, что реформацией мог быть затронут и православный, носивший, впрочем, литуанизированное имя Микайла (по аналогии с Ягайлой, Скиргайлой и т. д.) 35. Однако в последующей литературе точка зрения Е. Охманьского об авторе трактата получила признание 36. Е. Охманьскому удалось исследовать и социальный и имущественный статус Михалона, объясняющий идейные позиции последнего.

Изучение вопроса об авторстве трактата продолжил М. Рочка, известный литовский филолог. Он исследовал этот вопрос в тесной связи с художественными особенностями, стилем произведения, а также в контексте современной литовской истории на фоне явлений культуры с широким привлечением польских, литовских, русских источников и литературы. Рочка указал, что художественный образ автора, созданный в этом произведении, может отличаться от подлинного. Много внимания исследователь уделил имени автора.

В историографии оно употреблялось в самых различных формах — Mykolas, Mykalojus, Mikaiunas — на литовском языке, Michal-Michalon — на польском, Михаиле, Михаиле — на русском, Michalo—на латыни. Разнобой в написании имени вносил известную путаницу в понимание вопроса об авторе трактата. Рочка вернулся к тем формам, которые представлены в самом издании 1615 г., и сопоставил их с современными — в литовском, польском, а также в латинском языках. В тексте трактата имя автора встречается в родительном падеже (в конце книги, в ее названии и в надписи над текстом) в форме Michalonis. В именительном падеже имя Michalo названо Грассером в конце первого фрагмента, во введении к труду Ласицкого «О богах Жемайтии» и во вступлении к конволюту, напечатанном Кенигом 37. Казалось бы, такая форма должна была соответствовать распространенной в Литве форме этого [17] имени в латинской транскрипции 38. Однако в XVI в. в латинских памятниках Литвы такой формы не встречается. В XV же столетии в латинских рукописях написание Michalo употреблялось как неформализованная фамилия. На этом основании Рочка сделал вывод, что Michalo-Michalonis в трактате обозначает не имя, а фамилию.

Родительный падеж этого имени выдает распространение в Литве польского обычая склонять имя Михало по латинскому образцу. Европейская ренессансная мода латинизировать или грецизировать имена и фамилии проникла в середине XVI в. и в Литву (Mossuidius, Rapagelaniis, Culviensis). He чужд был ей и автор трактата, который охотно заменил Саковичей и Сунгайловичей латинизированными родовыми именами Sacones et Sungailones (от Saka, Sungaila), а короля именовал Wladfe-lavum... Jagelonem. В этом он ничем не отличался от своих современников. Так, у П. Роизия в его латиноязычном обращении к Николаю Радзивиллу встречаем: ad Nicolaum Radivilonem, а в литовской литературе на латинском языке: Lizdeico-Lizdeiconis, Vaidilo-Vaidilonis 39.

Окончание-о в имени Michalo не свойственно литовсому языку, в котором обычно окончание -а. Рочка объясняет появление окончания-о двумя обстоятельствами, с одной стороны влиянием польского языка, в котором короткое литовское -а. превращается в-о, с другой — диалектными особенностями: в окрестностях Вильнюса слова с окончанием в именительном падеже произносились с более или менее отчетливым оттенком «о». К Вильнюсскому региону, а именно к Майшягале ведет и другой факт: в XVI в. здесь были распространены отчества с окончанием -onis,-anis и соответствующие прозвища-фамилии. При этом, как и в трактате, латинскому родительному падежу соответствует литовский именительный. Автор трактата пренебрег падежными различиями и в списке литовских слов и соответствующих им латинских синонимов. Так, для именительного падежа литовского слова «ночь» (naktis) латинский синоним приведен не в именительном падеже (nох), а в родительном (noctis). То же и в случае со словом «внук» (nepotis вместо nepos). Весьма вероятно, что автор, желая носить модную латиноязычную фамилию, имел в виду литовское отчество-фамилию — Mikalonis. Аналогичные предположения уже высказывались в литературе, и имя Michalo производилось от литовских отчеств Mikaliunas, Mikalionis, Mikalonis 40. Последнее наиболее близко по звучанию к латинскому Michalonis, тем более если учесть, что при написании корневой части этого имени в Литве [18] XVI в. еще сохранялось ch 41. По мнению Рочки, отчество-фамилия Mikalonis могла быть производным не только от Mykolas, но и от Mykalojas, от имени Nikolai, Nikolaus, также проникшем в Литву после крещения. Имена Michael-Nicolaus не только в разговорной речи, но и в рукописях смешивались. Автор трактата различает формы: Michalo-Michaloni от имени Михаил (Michael-Michaelis). Так, Михаила Львовича Глинского он именовал Michael-Michaelis.

Таким образом, лингвистические наблюдения Рочки привели его к выводу о том, что автор трактата — литовец, родом предположительно из Майшягалы, носил отчество-фамилию Michalonis, производную от имени Николай 42.

Эти наблюдения Рочки не дали ему возможности согласиться с теорией псевдонима, которой придерживались некоторые исследователи — Ионинас и Охманьский. Рочка же не видел оснований для того, чтобы автор, легко узнаваемый современниками по тем биографическим данным, которые он сам сообщает, вынужден был бы укрываться под псевдонимом. По его мнению, ни выраженная в трактате жесткая критика деятелей католической церкви, ни аналогичная позиция автора по отношению к королевской власти не вступали в противоречия как с решением Тридентского собора, запретившего печатать о «священных делах» с уклонениями от ортодоксальной точки зрения, так и с эдиктом Сигизмунда Старого 1547 г., предусматривавшего запрет на печатные издания, оскорбляющие королевскую власть. Имя автора полемического трактата осталось, считает Рочка, загадкой для нас лишь потому, что его творчество оказалось заслоненным деятельностью Николая Радзивилла Черного — видного государственного деятеля, сторонника независимости Литвы. Покровитель безвестных литераторов предпочитал, чтобы они таковыми и оставались. Сочинения этих авторов «Разговор поляка с литвином», «История Литвы» (1560 г.), заказанная Радзивиллом и ему посвященная, входят в серию, состоящую из вышеназванных сочинений, а также пасквиля против П. Роизия, поддерживавшего нападки Радзивилла на папского посланника А. Липомана и подписанного неразгаданным псевдонимом Р. К. Сармат, письма якобы самого Радзивилла против того же католического деятеля 43. Рочка не довел своей мысли до логического конца, и роль Николая Радзивилла Черного в его построениях остается неясной.

Поэтому в послесловии к исследованию литовского филолога, скончавшегося в 1983 г., другой исследователь, Г. Забулис, увидел предположение о том, что «авторство исследуемого источника следует связать с Николаем Радзивиллом, под именем [19] которого могут скрываться один или даже несколько неизвестных нам авторов «Трактата». Этот вывод, впрочем, противоречит всему ходу рассуждений Рочки.

Что же касается самого Г. Забулиса, то он сосредоточил свое внимание на имени автора 44. Вслед за Рочкой он отметил несоответствие формы Michalonis имени Михаил или Mykolas, но не согласился с утверждением Любавского о бытовании на Украине и Руси народной формы Михало от Михайле, как противоречащим грамматическим нормам языка трактата. Его автор не вульгаризировал имена, но педантично указывал их латинские соответствия (Иван III—Johannes, Василий III —Basilius, Иван IV—Johannes Basilii) даже в фольклорных выражениях. Судя по орфографии (на которую, впрочем, мог повлиять и наборщик текста), автор трактата не различал k и х в словах Samarchah, Mecha вместо k стоит ch, в словах Moschorum, Moschovitae, Moscorum, Moscovitae наряду с с встречается и chi. Поэтому-то Забулис и выступил против идеи о литванизации имени Михало в Михаила. Латинское имя Michalonis или Micalonis Забулис выводит из родительного падежа Mikalojonis. (именительный Mikalojus), которое является литовским соответствием польскому имени Mikolaj, латинскому Nikolaus. Хотя в Литве в XVI в. не было устоявшихся фамилий, передаваемых из поколения в поколение, но привилегированные слои уже использовали фамилии-отчества или фамилии по месту владения. Возможно, и в данном случае имело значение желание употребить почетное отчество-фамилию, как бы подчеркивающее давность фамилии. Литовец, гордившийся итальянским происхождением предков, предпочел славянской форме отчества с суффиксом -евич (Миколаевич) суффикс -onis, распространенный в отчествах вильнюсского региона, тем более что этот суффикс ассоциируется с многими латинскими именами на-о в родительном падеже третьего склонения: Catonis, Ciceronis, Maronis, Nasonis, Varronis и т. д.

По мнению Забулиса, очевидно желание автора сблизить свое имя с латинскими с помощью литовского прозвища-фамилии.

После появления работ Е. Охманьского с его стройной и доказательной концепцией авторства Венцеслава Миколаевича у исследователей появился интерес к генеалогии потомков Михалона. Подробные сведения о роде Венцлава Миколаевича представлены в обстоятельных исследованиях Е. Римши 45. Первым зафиксированным в источниках предком Венцлава Миколаевича [20] был его дед Ян, упоминаемый в отчестве его сына Миколая, в документах его внука Венцлава. Можно говорить о предках Венцлава в Майшягале по крайней мере с конца XV в. Венцлав (около 1490—1560 гг.), вероятно, был старшим сыном в семье и имел несколько братьев и сестер. Его отец Миколай Янович держал в Майшягале небольшое хозяйство из двух служб 46. Вероятно, Венцлав Миколаевич получил образование в Краковском 47 университете.

Венцлав впервые выступает в письменных источниках как писарь (вероятно, Вильнюсского воеводы, как свидетельствует ряд источников) 48 9—12 апреля 1521 г.49 Он был дважды женат. От первой жены Екатерины Станиславовны (умерла до 1537 г.) у него был сын Венцлав Агриппа, впоследствии известный деятель культуры Литвы второй половины XVI в. Неизвестно, кто были родственники жены Венцлава Миколаевича. Однако, судя по тому, что ее сын в 1554 г. продал за 300 коп грошей доставшуюся ему по наследству от матери часть Яшунского двора, социальное и имущественное положение Екатерины Станиславовны было довольно высоким 50. Вероятно, при содействии вильнюсского воеводы А. Гоштальда Венцлав Миколаевич в 1529 г. временно был земским писарем в г. Бельске. Второй женой Венцлава стала Дорота, дочь майшягальского хоружего Мартина Белевича. Второй брак принес ему еще двух сыновей — Венцлава и Яна. Вероятно, при посредстве А. Гоштальда Венцлав Миколаевич стал в 1534 г. секретарем великокняжеской канцелярии, в которой остался служить до конца жизни. В 1536—1537 гг., а также в 1555—1556 гг. он участвовал в посольствах в Москву, в 1542—1543 гг. был с посольством в Крыму, в 1554 г. с Остафием Воловичем принимал в Люблине московских послов. Кроме службы в канцелярии он являлся медницким державцей (старостой), наместником в Скирстомони и в Россиенах 51. Личное состояние Венцлава Миколаевича неуклонно возрастало. В 1528 г. он выставлял на военную службу одного коня, около 1529 г. ему принадлежало более четырнадцати служб, увеличивал он свои имения и в дальнейшем 52. Как свидетельствует его договор с родственниками («кровными») Коневичами, вписанный 3 июня 1552 г. в книги вильнюсского наместника, Венцлав Миколаевич имел в Майшягальской [21] вотчине вассальное боярство 53. По-видимому, он умер в первой половине февраля 1560 г. или еще раньше 54.

Е. Римша установил, что семья Венцлава Миколаевича пользовалась гербом Дембно. В 1987 г. исследователь нашел печать с этим гербом и инициалами на нем VN (Venceslaus Nicolaus) в Отделе рукописей Научной библиотеки Вильнюсского университета 55. Это весьма древний герб. Во время Городельской унии в 1413 г., когда литовская шляхта получила право пользоваться польскими гербами, герб Дембно принял Альберт (Войтех) Корейва, родом, вероятно, из нынешних Саугунишков (de Sowgodsko, Sowguttendorf) в окрестностях Майшягалы или Дукшты. Возможно, немногочисленные владельцы герба в далеком прошлом [22] находились в родстве, в том числе и с упомянутым Кореивой. Согласно геральдической традиции ВКЛ XVI—первой половины XVII в., в первых двух полях объединенного ,герба помещались гербы родителей, а в третьем и четвертом — бабушек. Герб В. Агриппы и его племянника А. Агриппы позволяет предположить, что мать Агриппы имела герб Лелива, а бабушки— Ванагос и Долива (или Трестка) 56.

Анализ текста IX фрагмента, согласно Римше, содержит дополнительные сведения, позволяющие отождествить Михалона с Венцлавом Миколаевичем, которому в октябре 1553 г. было поручено переписать и обложить налогом принадлежащие Турции стада, пригоняемые в низовья Днепра 57. Определенным подтверждением этого же вывода служит установленный Е. Римшей факт родства Венцлава Миколаевича и Агриппы. Последний обучался в Лейпцигском (1545 г.). Краковском (1548 г.), Виттенбергском протестантском университетах. В 50-е годы, подобно отцу, пользовался покровительством вильнюсского воеводы и канцлера Николая Радзивилла Черного, у которого в 1552 г. он был придворным (коморником). Наследник литературного таланта отца, он близок был к нему по своим взглядам. В первом сочинении на смерть родственника Николая Радзивилла Яна Радзивилла, изданном в Виттенберге в 1553 г., Венцлав Агриппа так же остро, как это делал отец, критиковал крупных магнатов, предающихся азартным играм 58. Свои сочинения он, как, впрочем, и некоторые другие его современники, подписывал Lithuanus или Litwin 59.

Так же называли его и современники 60. Имя Агриппа, римское по происхождению, соответствовало амбициям отца, причислявшего свой народ к итальянцам. Лютеранин Агриппа был женат на некоей Магдалене (в первом браке Пелгримовской), останки которой покоятся в лютеранской церкви в Гедетанах, основанной ее мужем около 1568 г. Пасынок Агриппы, сын Магдалены Пелгримовской, которому Агриппа завещал свою библиотеку латинских и немецких книг, проявил себя в литературе, служил в великокняжеской канцелярии, занимал административные посты. Мужем его сестры Эстер был известный поэт Градаускас, маршалок в 1588 г., связанный с великокняжеской [23] канцелярией 61. Таким образом, семья Венцлава Миколаевича на протяжении трех поколений в XVI в. являлась носителем духовной и литературной традиции.

Вторая жена Венцлава Агриппы Регина происходила из одного из влиятельнейших литовских родов. Она была дочерью Яна Монивида Дорогостайского, вероятно, брата полоцкого воеводы Миколая Дорогостайского. На Венцлаве Агриппе род Венцлава Миколаевича прерывается, но имя Агриппы, превратившись в фамилию, было унаследовано его боковыми родственниками [24] и оказалось очень распространенным в Литве в XVII— XVIII вв 62.

Наряду с проблемами авторства трактата в сферу исследовательских интересов попали и вопросы языка, которым написано это сочинение. Михалон обнаружил хорошее знание не только литовского языка (о чем говорит список из 74 литовских слов, которым он привел латинские соответствия)» но и «русской мовы», ныне именуемой старобелорусским языком (так, о Перекопе он пишет: «по нашему называемый...»; при этом в написании славянских и других слов заметно польское влияние (peressud, litze, wisz, deczki). В трактате много заимствований из еврейского и греческого языков — слов религиозного содержания (missaliasacrificia — обедня, ieiunia — пост, eleemosyna — милостыня, biblia, scriptura sacra — священное писание), терминов, характеризующих общественный строй (feodalis, vasallus, laicus — мирянин, religiosus — монах, saecularis, — мирянин). В словаре Михалона наблюдаются отклонения от классической латыни: слово basilica он употребляет не в значении дворца, а большой церкви, термин ecclesia у него обозначает католическую церковь, а не народное собрание. Передачу топонимов Литвин осуществляет или по латинскому образцу—Kiovia, Lituania, Samagitia или в нелатинизированной форме (это касается слов, кончающихся на согласную: Perecop, Mancup, Pskow, Siewer, Mozir, Tur, Bobr). Сохраняет он устоявшиеся названия, как Orda Zawolska, и «русские» юридические термины (peressud, litze, deczki). В некоторых обозначениях, именах сохранен корень, но добавлено латинское окончание (Mindawgus, janiczarus, Sacones, Sungailones, Jaczvingus).

Таким образом, язык трактата Михалона, причудливо соединивший традиции четырех языков — латыни, литовского, «русской мовы», польского, без которых автор не смог бы передать жизненных реалий середины XVI в., отступил от жестких требований знатока классических языков, деятеля реформации Меланхтона 63. Рочка показал, что автор трактата следовал образцам классической латыни в синтаксисе и стиле, испытавшем и воздействие средневековой риторики. Так, в соответствии с каноническими требованиями Литвин старается поместить подлежащее в начало, а глагол в конец предложения. Там же, где нужно подчеркнуть и выделить какую-то эмоциональную мысль, слово, имеющее патетическую окраску, употребляется автором трактата в начале предложения. Так, в IV фрагменте при описании судопроизводства Михалон выделяет глагол «брать», с [25] которого начинается несколько предложений (capit...) 64. Использование средств риторического синтаксиса, придающего художественной прозе торжественный декламативный характер, отмеченный у Михалона, напоминает и стиль летописей. Одним из стилистических приемов является перечисление. Подробное перечисление лесов, рек, озер, прудов и т. п., содержащееся в IV фрагменте, напоминает и стиль пожалований, оформляемых в великокняжеской канцелярии, и отдельные статьи литовских статутов. Можно было бы привести и другие примеры обращения Михалона к приемам риторического синтаксиса 65.

Античные образцы отразились не только на стиле трактата, но и на литературных приемах изображения современной Михалону действительности. Рочка и Забулис сопоставили трактат с произведениями Горация, Тацита, Вергилия, Ливия и других и обратили внимание на то, что при описании сходных сюжетов у Михалона заметны реминисценции античных авторов. Так, идеализированная картина жизни татар напоминает описание скифов у Горация (Ноr. III, 24, 9—24) (перевозка жилищ на повозках, изобилие хлеба, собираемого с необрабатываемой земли). Обращение Михалона к Горацию обусловлено в первую очередь общими программными установками: оба автора предлагали реформировать государство, вернувшись к старым обычаям, сохранившимся в неиспорченном виде у менее развитых соседей, ограничить роль женщин в общественной жизни и т. д. Аналогично поступает Михалон при изображении москвитян и татар, беря за образец описание германцев у Тацита. Если римлянам могли казаться привлекательными семейное устройство и положение женщин в Германии, простой образ жизни и уважение старых обычаев, то Михалону притягательным казалось общественное устройство восточных и южных соседей литовцев. Михалона и Тацита роднят и мировоззренческие позиции, оба автора обосновывали необходимость сильного правителя для блага государства. Оба автора огромное значение придавали старым обычаям. В отличие от своих современников, представителей гуманизма, Михалон не цитирует античных авторов, в том числе и единственного упомянутого им Флора. Его античные аллюзии имели не столько информативное, сколько композиционное значение, помогали ему создать структуру произведения.

Изучение стиля и литературных приемов автора трактата Рочкой и Забулисом ярко высветило талант Михалона, бесспорно, незаурядного, широко эрудированного писателя 66.

Рочке удалось реконструировать таинственную историю публикации трактата Михалона Литвина (через 65 лет после его создания) в Базеле, расположенном далеко от столицы Великого [26] княжества Литовского. Этот город, сравнительно небольшой по числу жителей (он, подобно Аугсбургу, насчитывал в начале XVII в. 9—10 тыс. человек, но уступал таким городам, как Страсбург, Нюрнберг и Кельн—соответственно 20, 60 и 40 тыс. жителей), давно стал центром гуманистической культуры. Здесь долго жил и работал глава гуманистов Европы Эразм Роттердамский, действовали большие типографии, издавались работы, авторами которых были выходцы из различных стран, в том числе из Восточной и Центральной Европы. Большая часть выдающихся польских сочинений, из коих 66% было написано на латинском языке 67, увидела свет именно в Базеле 68. Многие из них были посвящены известным политическим деятелям Польши и Литвы (Сигизмунду II Августу, Радзивиллам и др.). Ежегодно в Базеле печаталось по 50—75 книг, с 1610 г, издавалась еженедельная газета 69.

Базель привлекал к себе гуманистически настроенную и склонявшуюся к реформам молодежь, которая находила здесь благожелательных меценатов. Такими были ученый-гуманист, профессор греческого языка, известный издатель И. Опорин (1507— 1568) 70, гуманист итальянского происхождения К. С. Курионе. Отношения, завязанные во время учебы в Базеле, молодые люди сохраняли и по возвращении на родину. Связи с Базелем еще более усилились после появления в Литве с середины XVI в. кальвинизма — «швейцарской веры», с одной стороны, и с другой—компромисса между католичеством и кальвинизмом в самой Швейцарии, установившимся с 1585 г. в результате деятельности епископа Як. Хр. Бларера 71. В Базель приезжали в 1563 г. Я. Кишка, виленский каштелян и жемайтский староста, в 1590 г. — представители старинной знати Я. Скумин-Тышкевич, Лука и Юрий Масальские, в 1596 г.— новогрудский воевода Я. Радзивилл, виленский воевода И. Радзивилл и многие другие 72.

Судьба сочинения Литвина оказалась тесно связанной с деятельностью известного базельского издателя Петра Перны (ок. 1522—1582). Уроженец г. Лукки он вынужден был из-за своих реформаторских взглядов переселиться в Швейцарию, в 1542 г. поступил в Базельский университет, вскоре завел типографию и [28] преуспел на этом поприще 73. После смерти И. Опорина в 1568 г. именно типография Перны стала издательским центром литовских кальвинистов за рубежом 74. Целью Перны, по его собственным словам, было издание нужных священных книг, насколько возможно, без ошибок. Одновременно он поддерживал тесные связи с кальвинистами в самой Литве. Так, он обращался к главе кальвинистов в Вильнюсе М. Чеховичу (1532— 1613) с просьбой о приеме в столице княжества В. Охино, изгнанного из Швейцарии из-за арианских взглядов.

Перна получил труд Литвина, вероятно, в 1581—1582 гг., но не успел опубликовать его. После его смерти в 1582 г. типография перешла к его зятю К. Вальдкирху, не отличавшемуся оборотистостью тестя. Вскоре умерла и его жена Лаура, урожденная Перна. После вторичной женитьбы Вальдкирх около 1592 г. переехал в Шафгаузен, но вскоре вернулся в Базель. Из-за переездов типографии рукописи и могли оказаться у одного из друзей Перны, где их впоследствии и обнаружил И. Я. Грассер.

Рукопись трактата Михалона была доставлена Перне скорее всего при посредничестве Я. Ласицкого или иного литовского кальвиниста. Около 1578 г. новая вера — «конфессия гельветов» в редакции известного идеолога швейцарских кальвинистов Ф. Булингера (1504—1575) нашла многих сторонников в Литве. Вслед за Булингером литовские неофиты обрушились на культ святых. Около 1580 г. против учения иезуитов о святых выступил идеолог литовских кальвинистов А. Волан (1530—1610) 75. Одновременно в Базель из Литвы был отправлен сборник «Пантеон», в состав которого входил и труд Ласицкого «О богах Жемайтии», содержавший критику католического учения и практики почитания святых.

В духе 80-х гг. звучали и упреки в адрес католической церкви в трактате Михалона Литвина 76. Развивая критику А. Рапалениса и А. Кульветиса в адрес иерархов католической церкви и культа святых 77 (в особенности ясна преемственность идей [29] Михалона от Кульветиса), Литвин бичует разгульную жизнь священников, якобы придерживавшихся целибата. «Как трутни поедают пчелиный мед, так они — труд народа, пируют и роскошно одеваются». Они стремятся к доходам и власти, а самые церкви «сдают мирянам, купцам, сводникам, продают», так что многие церкви никогда не видели своих «пастырей». Михалон выступает и против роскоши католических храмов. По сравнению со своим предшественником Кульветисом Михалон более эмпиричен, сочинения Кульветиса отличались большей юридической точностью. Оба они применяли похожую терминологию 78 и ссылались на одни и те же нормы римского права 79. В сравнении же с Воланом Михалон не столь резок в своих оценках и характеристиках. Позиция Литвина с требованием равенства людей в церкви ближе скорее взглядам Мажвидаса, осуждающего несправедливость отстранения народа от святынь, которых не может быть лишен ни один человек 80. Большую созвучность взглядов Михалона лютеранству, нежели кальвинизму, Рочка объяснял недостаточным распространением идей Кальвина в Литве этого времени 81. Магнаты (Радзивиллы, Ходкевичи, Кезгайлы) тогда еще не порывали с католичеством и, склоняясь к лютеранству, не имели собственной отдельной церкви. Михалон, оставаясь послушным церкви и священникам, «которым мы должны подчиняться», был достаточно умерен в своей критике католичества и не испытал гонений, как С. Рапаленис, А. Кульветис и др.82 В целом критика католической церкви в трактате Литвина, по мнению Забулиса, укладывается в рамки ранней литовской реформации весьма умеренного толка 83.

В критике Михалоном католицизма обращает на себя внимание одна особенность: в соответствии с риторической антитезой, положенной в основу композиции всего сочинения, для большей эффективности обличении христианского духовенства автор использует сравнение с религиозной жизнью татар. Он не жалеет похвал для мусульманских священников, которые «проповедуют свою религию с неутомимым рвением», «свято чтут правосудие», которые «не жадны, не тщеславны», но «кроткие, [30] смирные, прилежные в своей службе». Татары у Литвина оказываются хранителями старых добрых обычаев. Именно мусульмане следуют канонам Библии, забыли же о них плохие христиане и высшее католическое духовенство.

Тем не менее близость сочинения Литвина реформационным настроениям 80-х гг. и могла привлечь внимание к трактату литовских кальвинистов, в том числе Я. Ласицкого. Последний дружил с А. Воланом, секретарем Радзивилла Рыжего. При посредничестве Волана Ласицкий мог получить рукопись из архива Радзивиллов. Во время путешествий по Европе — а Ласицкий был учителем в домах польских и литовских магнатов и много ездил со своими воспитанниками — он искал издателей для своих рукописей. Не порвались и его связи с новым владельцем типографии П. Перны — К. Вальдкирхом, который в 90-е гг. XVI в. и в начале XVII в. по-прежнему издавал книги литовских кальвинистов, иногда посвящая их Радзивиллам (1594, 1603 гг.) 84.

Переписка Ласицкого с его базельскими друзьями в 1580 г.85 показывает, что Ласицкого волновали вопросы отношений Речи Посполитой с турками, татарами и русскими. Он посылал в Базель книги на эту тему, да и сам печатал подобные сочинения в заграничных типографиях, делая акцент на религиозных вопросах 86. С точки зрения Ласицкого, западному читателю, проявлявшему стойкий интерес к странам Восточной Европы, мог быть полезен и взгляд Михалона на проблему взаимоотношений государств этого региона и их религиозную жизнь.

Таким образом, М. Рочка проследил один из вариантов возможного проникновения рукописи Михалона Литвина в Базель. Однако он не исключает другого — вероятного содействия в передаче рукописи П. Перне слуцкого князя Александра (умер. ок. 1591—1593). Его отец Юрий (умер в 1578) покровительствовал знаменитому историку Матвею Стрыйковскому. Традиции меценатства унаследовал и его сын, около 1580 г. путешествовавший и учившийся в Центральной Европе 87. Т. Цвингер, с которым переписывался и которому посылал книги Я. Ласицкий, посвятил Александру свое издание «Этики» и «Политики» Аристотеля. Цвингер восхвалял самого слуцкого князя и всю его семью, тесно связанную с Радзивиллами 88. Александру посвятил [31] свое сочинение «О воспитании князя» и И. Штурм 89, Связи Пронских с Радзивиллами, возможными инициаторами создания трактата, дали Рочке основание предположить, что слуцкий князь Александр мог выступать посредником и в передаче рукописи в Базель Перне 90.

Однако трактат Михалона Литвина был опубликован лишь в 1615 г. И здесь на сцену запутанной истории рукописи выходят еще два человека — И. Я. Грассер и Октавиан Александр Пронский, которому было посвящено издание. Иоганн Якуб Грассер (1579—1627) оставил заметный след не только в культуре родной страны, но и соседних, в частности Франции. Швейцарский историк, поэт и кальвинистский теолог, он родился в. семье базельского проповедника. Ради изучения античности отправился во Францию, где провел несколько лет, из коих три был профессором в прованском городе Ниме. За заслуги в области культуры получил титул графа (comes palatinus), звание кавалера (eques auratus) и римского гражданина (cives romanus). Много путешествовал по Франции, посетил Англию. По возвращении на родину стал проповедником в Бернвиле, а потом в Базеле. Перу И. Я. Грассера принадлежит целая серия трудов, свидетельствующих о широте его интересов, простиравшихся на историю, филологию, астрономию, теологию. Он был автором ряда описаний путешествий, модного тогда жанра литературы 91. Особое его внимание привлекали страны Северной Европы, а шведский король Густав II Адольф (1611—1632) даже поручил ему написать историю своего правления.

Как один из кальвинистских деятелей, Грассер заботился и о литовских единомышленниках, положение которых в начале XVII в. неожиданно ухудшилось, и беспокоился обо всех защитниках «швейцарской веры». В посвящении к книге Литвина и Ласицкого он ясно выразил желание работать во славу кальвинистской церкви. Здесь же он прославил род князей Пронских и Александра, отца Октавиана Александра. Александр Пронский, пан рады, тракайский каштелян (ум. в 1595), будучи в 1573 г. одним из послов к королю Генриху Валуа, всеми силами стремился добиться благосклонности будущего правителя, стараясь обеспечить максимум свободы кальвинистам. Он пытался объединить защитников реформации и православных Великого Княжества Литовского, обратившись с этой целью к Торуньскому [32] собору кальвинистов, лютеран и др. 92 Октавиан Александр (ум. ок. 1638) также был кальвинистом, вся его семья наряду с под-канцлером княжества Литовского Е. Воловичем, воеводой Монивидом Дорогостайским, каштелянами М. Савицким и Ю. Глебовичем, князем Юрием Свирским и др. принадлежала к кругу влиятельных вильнюсских кальвинистов 93. Продолжая меценатские традиции отца, Октавиан Александр Пронский хотел связать свое имя с литературой и материально содействовал изданию трудов Литвина и Ласицкого. Октавианом Александром Пронским и И. Я. Грассером замкнулся круг лиц, причастных к изданию трактата Михалона Литвина, выявленных и подробно охарактеризованных М. Рочкой.

Этот же исследователь предпринял и попытку реконструировать текст трактата, а также редакторские приемы Грассера. Еще К. Эстрейхер считал, что оригинал рукописи был разделен на 10 глав, из коих издатель первую и девятую дал полностью, а остальные в сокращении. Последующие исследователи пытались восстановить тип названия этих глав по аналогии с сочинением Ласицкого, где отдельные разделы текста именовались «фрагментами». Однако это определение не принадлежало Ласицкому, но было привнесено Грассером. Наряду с этим термином редактор употребляет и другие — том (лат.) и эпитом (греч.). В заголовке третьего раздела введено еще одно понятие — «книги», что, по Рочке, свидетельствует о том, что первоначально рукопись была разделена на книги, которых было по крайней мере три (как и в большинстве сочинений того времени) 94. Рочка отметил объединяющее значение в композиции трактата принципов морали и нравственности (в 1-м разделе говорится о следовании татар древним обычаям, которых придерживались библейские патриархи, во 2-ом — о воздержанности и бережливости, в 3-м — об умеренности в еде и питье, в 4-м — о суде, в 5-м — о почетных предках и славном прошлом, в следующих—о любви к ближнему, прочной семье и т. д.).

Забулис, не согласившийся с гипотезой Рочки о делении трактата на три книги, однако, развил и углубил мысль своего предшественника о композиции сочинения. Забулис предположил, что трактат имел форму декалога, фрагменты которого соответствовали одной из десяти заповедей Моисея. Аргументация Забулиса в некоторых случаях кажется убедительной: так, в первом фрагменте пленник из Литовской земли обращается к [33] заповеди о вере в единого бога («Да подвигнет тебя хотя бы любовь к вере истинного Бога»), в третьем — в соответствии с заповедью о святой субботе конкретизируется предписание отдыхать после шести дней труда в субботу, четвертый фрагмент соответствует заповеди, запрещающей лжесвидетельство. В пятом фрагменте Михалон использует заповедь о почитании отца и матери в рассказе о происхождении литовцев от римлян. Заповедь «не убий» отразилась в шестом фрагменте в осуждении приговоров, выносимых людям «по всем деревням и городам», а также в порицании рабства «не чужеземцев, но нашего рода и веры сирот, бедняков, состоящих в браке с невольницами». Заповеди «не прелюбодействуй» отвечает седьмой фрагмент, содержащий острую критику женщин. Десятый фрагмент напоминает об окончании 20-й главы книги «Исход», посвященной общим вопросам веры. Для второго и восьмого фрагментов соответствия с заповедями неубедительны, а для девятого они представляются натяжкой. Впрочем, по сохранившемуся тексту трудно уверенно судить о его первоначальном виде. Ясно лишь, в основу сочинения Михалона положена риторическая антитеза. Автор как бы следует совету Цицерона восхвалять знаменитое и порицать плохое. Критерием же для Михалона служит Библия, что было в духе начинающейся реформации: следование хорошим старым обычаям есть следование Библии, плохие новые — проистекают в результате отказа от нее. Мы уже видели это на примере критики Литвином духовенства и противопоставления католических священнослужителей мусульманским и обнаружим подобное противопоставление со ссылкой на Библию еще не раз (ср. также в комментариях данные о цитировании Библии Михалоном).

Но вернемся к судьбе рукописи трактата. Рочка полагал, что Грассер при редактировании труда лишил его общих мест (что, впрочем, не совсем точно), изъял и посвящение труда самого Литвина, из коего включил в собственное посвящение сведения о времени написания и предназначении трактата. В октябре 1614 г. он снабдил книгу новым посвящением князю Октавиану Августу Пронскому. Гравюра с портретом князя, принадлежащая художнику, подписавшемуся буквами L.T.C.S., открывает издание 1615 г.

Грассер, очевидно, сохранил те части текста, которые могли бы побудить читателя к активной деятельности, наставить его на путь истинный. Сам Грассер исходил из мнения Тита Ливия, как видно из его предисловия к изданию, о роли истории в исправлении нравов. По мнению последнего, высокие моральные качества предков, их патриотизм и любовь к свободе, мужество и самоотречение, набожный и скромный образ жизни составили основу роста Римского государства, а повреждение нравов стало причиной гражданских неурядиц и упадка Рима.

Возможно, труд Михалона в начале XVII в. подвергся редакционной обработке и с точке зрения кальвинизма. Ведь его сочинение [34] было написано в тех условиях, когда господство католической церкви в Литве было почти безусловным, а критика в ее адрес грозила суровыми карами.

Несмотря на редактирование рукописи Грассером, можно полагать, что и в опубликованном тексте сохранилось главное— своеобразный ответ литовского мыслителя и политика на самые насущные вопросы развития Великого княжества Литовского, которые обсуждали и польские, и украинско-белорусские публицисты того времени. И среди них едва ли не основной — вопрос о дальнейших путях государственно-политического развития двух соседних стран — Литовского княжества и королевства Польского. Михалон писал свое сочинение почти за два десятилетия до Люблинской унии, тогда, когда перспектива окончательного объединения их в Речь Посполитую становилась все более актуальной. Отношение к ней среди привилегированных сословий Литовского княжества было далеко не однозначным: шляхта в целом поддерживала унионные программы, магнаты же старались сохранить обособленное Литовско-Русское государство 95. Идеологи польской шляхты (в частности, Ст. Ожеховский), убежденные в превосходстве шляхетской демократии над любым общественно-политическим строем тогдашней Европы 96, рассматривали унию как некое благодеяние, приобщающее дворянство Литовского княжества («несвободных литвинов») к сословным привилегиям поляков («вольных поляков»). «Ты, литвин,—писал, правда, в 1564 г. Ст. Ожеховский, — ходишь в ярме от рождения или, как скованная уздой кляча, носишь на своем хребте своего господина, а я, поляк, парю, как орел без привязи, на моей прирожденной свободе под моим королем...» 97.

Однако в этом принципиальном пункте сочинение Михалона противостоит общей тенденции развития польской общественно-политической мысли. Мы не найдем у Михалона апологии шляхетских вольностей, осуждения тирании и одобрения дворянских привилегий, хотя не найдем и откровенных восхвалений сильной королевской власти, какие содержатся в другом литовском публицистическом сочинении середины XVI в — в «Разговорах поляка с литвином» 98,— написанном, вероятно, Августином Ротундусом. Так или иначе, сочинение Михалона Литвина не согласуется [35] с характерным для шляхетской ментальности и идеологии культом свободы.

У него свой культ — «хороброй Литвы» времен Витовта, когда территория Литовского княжества была почти беспредельна и простиралась от Балтийского до Черного моря (фр. 3). Витовт, по мнению Литвина, — «наш герой», образ которого он сильно идеализирует, умалчивая о его поражениях, жестокости и суровости 99. Это Витовт стоял у истоков ханской власти в Крыму, где своей «могучей десницей» «насадил род Гиреев». Примеру великого Витовта следует-де и современник Литвина эталон правителя Иван IV (фр. 3) 100. Московиты заимствовали законы Витовта, которыми сами литовцы уже «пренебрегают» (фр. 4).

Прославление Витовта в трактате Михалона отвечает, с одной стороны, композиционному замыслу риторической антитезы, а с другой — вписывается в литературную и устную традиции, восходящие, вероятно, к концу XIV в. «Якож бы мощно кому испытати высота небесная и глубина морьская, то ж бы мощно исповедати силу и храбрость того славного господаря» 101, так гласила «Похвала Витовту» в благосклонных к нему литовских летописях. Польский хронист XV в. Ян Длугош, незаслуженно принижавший деятельность и личность двоюродного брата Витовта, польского короля Владислава Ягайлы, сравнивал Витовта с Александром Македонским; творивший почти полтора столетия спустя Н. Гусовский — с могучим зубром литовских лесов. В речи, произнесенной при возведении Александра Казимировича на великокняжеский престол и приписываемой Стрыйковским маршалку Литавору Хребтовичу, содержалась просьба следовать примеру Витовта, предпочитавшего «литовские обычаи итальянским, чешским и немецким» 103. Наконец, в поэме Я. Радвана «Радивилиада» (1588 г.) дух Витовта побуждал Радзивилла черпать силы в славном прошлом 103. [36]

Наряду с Витовтом Михалон прославляет и иных литовских князей-воителей. Он гордится легендарными походами предков «на стольный град Москов», с пафосом пишет о «победоноснейших знаменах отца вашего» (Сигизмунда I) (фр. 1), сокрушается о гибели в костеле св. Станислава трехсот старинных знамен, добытых в победах над роксоланами, москами и алеманами, в том числе и 12 знамен, добытых под Оршей в 1514 г.

Литвин приписывает литовцам главную роль в освобождении русского народа от власти баскаков. Высадившись якобы у Плотеле (местоположение которой он определил неверно), они-де покорили ятвягов, роксоланов (рутенов, уже зависимых от заволжских татар) (фр. 6). Тогда-то и распространили они свою власть от моря до моря, захватив Вязьму, Дорогобуж, Белу, Торопец, Луки, Псков, Новгород (фр. 5), а Миндовг получил корону и королевский титул.

Среди всех владений Литовского княжества Михалон выделяет Киев, краткое пребывание в котором настолько потрясло его, что и несколько лет спустя город представлялся ему райским местом. Литвин восхищается древними церковными памятниками, в частности Успенским монастырем, признанным центром православия, где стремились быть похороненными православные магнаты Литовского княжества и Русского государства.

В высшей степени интересные сообщения Михалона об иноземной торговле в Киеве, в том числе и караванной, о взимании торговой пошлины — осмничего, о штрафах в пользу города за его неуплату (что свидетельствует о сохранении городских вольностей в пределах княжества). Михалон отмечает зажиточность киевских жителей, обилие у них продуктов питания, шелка, перца, который в Киеве якобы дешевле соли, говорит о процветании представителей целого ряда профессий — откупщиков, менял, лодочников, извозчиков, трактирщиков, кабатчиков, не забывает он упомянуть о богатстве киевских наместников, взимавших пошлины с торговли и суда.

Интерес Михалона к торговой жизни Киева—типичная примета времени, когда дух меркантилизма проник и в Литву 104. Открытие Америки, раздвинув горизонты государств, осваивающих новые земли, оживило и обмен со странами, поставляющими дерево, лен, пеньку. По Днепру, одному из участков старинного пути из варяг в греки, соединявшего Балтику с Черным [37] морем, перевозили дерево, зерно, деготь, меха, воск, мед в обмен на железо, сукно, соль, металлы, предметы роскоши. Михалон предлагает для увеличения могущества государства, вернувшись к старым порядкам, сосредоточить прибыль от внешней торговли в руках великого князя, а не магнатов, эксплуатировавших все ее выгоды.

Литвин рассказывает о принятии христианства в Киеве, который, по его мнению, был «владением князей России и Московии». Это заявление очень любопытно. Хотя «Московии» еще не существовало в то время, когда возник Киев, но Литвин не сомневается в древности права московских князей на владение этой землей. В полном соответствии с «Сказанием о князьях владимирских» он со слов самих русских утверждает, что их великий князь — потомок Владимира, а потому и наследник владетеля Киева, «древней столицы царей» со «святынями их». Впрочем, Михалон одновременно с негодованием сообщает о намерении «князя москов» вернуть Киев. Ведь сохранение Киева — крупнейшего алмаза в короне великих литовских князей — одна из целей преобразований, предлагаемых им.

Михалон — сторонник реформ, которые укрепили бы Великое княжество Литовское. Его трактат—это попытка воздействовать на короля и общественное мнение своей страны с тем, чтобы повысить ее обороноспособность как со стороны Крымского ханства, так и со стороны Русского государства. По мнению Михалона, следует «постоянно обучать своих людей воинскому искусству», подобно тому, как это делает «страшный» для литовцев Иван IV.

Оборона государственной территории Литовского княжества во времена Михалона была насущной необходимостью. Многие окраины государства, становясь жертвой крымских набегов, теряли свое население. Проблема защиты южных и юго-восточных границ — это проблема сохранения не только рабочих рук, но и вообще населения Украины. Картина рынка рабов в Кафе, изображенная Литвином, написана кровью его сердца. К теме работорговли Михалон возвращается в своем трактате неоднократно. В первом фрагменте он особенно подробно сообщает, куда, следуя маршрутами работорговли, направляется поток рабов из Крыма, как используются они в Крымском ханстве и за его пределами. Вместе с тем Литвин не может не замечать, что поток беженцев из Великого княжества Литовского в Русское государство усилился. Чтобы поставить этому предел, он предлагает воспользоваться опытом соседнего Русского годарства, где бежавшим из плена, в первую очередь крымского, на родине обещана в зависимости от прежнего социального статуса: рабу — свобода, плебею — знатность. Если первое из этих утверждений полностью соответствовало исторической действительности (Судебник 1497 г.), то второе известно только из этого высказывания Литвина. [38]

Вечно пустая казна Литовского княжества, заклады великокняжеских земель для покрытия дефицита — все эти проблемы были, вероятно, хорошо знакомы Михалону. И потому он призывает к экономии государственных средств, ставя в пример Русское государство, где посольства исполняются за собственный счет послов; где казна еще со времен Ивана III, отличавшегося бережливостью, занималась продажей мякины, сена и соломы. Его восхищение вызывает и устройство подорожной службы в Русском государстве. Сравнение ее с аналогичной литовской службой оказывается не в пользу последней: литовская канцелярия не скупится с выдачей подорожных, а в России они выдаются, по Михалону, только гонцам по государственным делам. Очень целесообразной представляется ему и военная система России, где каждый отправляется на военную службу по очереди. Михалон выступает с программой реорганизации военного дела в Литовском княжестве, но не видит иного выхода из сложившегося на родине положения, кроме укрепления феодальных отношений. Протестуя против привлечения наемного войска, он предлагает вернуться к раздаче земель воинам, в особенности в пограничных местностях, и посылать по очереди местных жителей на защиту границ, ссылаясь при этом, как всегда, на давние обычаи: «Предки Величества Вашего не гнушались подданными своими» 105. В доказательство правильности своих идей о наемном и местном войске Михалон приводит трагическую судьбу Людовика Венгерского (Лайоша II), брошенного в битве при Мохаче (1526) наемниками и в результате погибшего, и спасение Казимира собственными воинами в битве при Хойнице в 1466 г. Аргументом против использования наемников для него является и пример «москов», которые не готовят в войско наемников, «не расточают на них деньги», «но стараются поощрять своих людей к усердной службе, заботясь не о плате за службу, но об увеличении их наследственного имущества» (фр. 8). «Наши же,— по словам Михалона, — презирают эту плату и предоставляют заниматься войной беглым московитам и татарам». Таким образом, он полагает возможным возвращение от товарно-денежных отношений к глухим временам феодализма.

Для упорядочения службы и обеспечения воинов землей Михалон предлагает провести «измерение всех земель и пашен, принадлежащих как дворянам, так и простым людям», и обложить всех одинаковой земельной податью, сделав так, чтобы «тот, у кого земли больше, больше и вносил бы». Это было покушение на одну из самых дорогих шляхте привилегий! Только [39] однажды, в 30-е гг. XVI в., польская шляхта готова была согласиться на такой шаг. В другое время, даже в момент наивысшего подъема так называемого экзекуционистского движения, ратовавшего за восстановление королевского домена, укрепление казны и армии, реформу суда, польская шляхта, готовая поступиться некоторыми своими преимуществами, не допускала возможности [40] возложить бремя оборонных расходов на шляхетские фольварки.

Михалон Литвин обращает особое внимание на новую военную силу — запорожское казачество, которое упорно рекомендует привлечь для охраны границ. При описании днепровских порогов он предлагает организовать здесь «защиту», использовав казаков, которые нападают на татар. Кроме того, он считает, что воинов можно набрать и в Киеве, «изобильном людьми». Насущной необходимостью представлялась Михалону и судебная реформа, поскольку система судопроизводства вызывала широкое недовольство в княжестве, как и в Короне Польской.

Михалон стоит на страже интересов малоимущего шляхтича, выступает против магната, имеющего другую подсудность, против которого невозможно найти низшего судебного исполнителя [41] («аппаритора» — вижа). Он сетует на судебные порядки по уголовным делам, когда вор поступает в соответствии с феодальной юрисдикцией под суд своему же собственному господину, куда он нес краденое. Михалон высоко оценивает судопроизводство, принятое у татар, среди которых суду кадия повинуются «и знать, и вожди с народом равно и без различия.., а также все до единого живут по одному и тому же закону», Он приводит и другой, положительный, с его точки зрения, пример — суд Короны Польской. При этом Литвин противопоставляет судебные установления Короны Польской (Пиотрковский статут 1511 г.) и Великого княжества Литовского (статут 1529 г.), обнаруживая стремление уравнять положение польской и литовской шляхты. Критикуя законные и незаконные поборы в суде, передачу правосудия в руки частных лиц, недостатки существующих законов и процессуальных норм, Михалон Литвин выразил настроение широких — и не только шляхетских! — кругов общества Литвы. В этом его голос сливался с голосами решительных сторонников польского экзекуционистского движения. Еще одна сфера, нуждающаяся, по мнению. Михалона, в реформах, — это административная система. Монополизация власти в руках магнатов вызывает его филиппики о том, что «в Литвании один человек занимает десять должностей, тогда как остальные исключены от исполнения их» (фр. 9). Ему нравится система местной власти в Русском государстве, где срок управления одной крепостью ограничивается одним-двумя годами и осуществляется двумя наместниками и двумя дьяками, что якобы предохраняет от взяточничества.

В реорганизации, полагает Михалон, нуждается также и великокняжеская канцелярия. Он считает необходимым ввести книги для фиксации актов купли-продажи, упорядочить разбор тяжб и т. д.

Программе внутренних реформ и усовершенствований соответствует предлагаемая Литвином программа морально-этическая. Прежде всего, по Михалону, следует восстановить добрые нравы в ВКЛ, которое сгубили неумеренность и пьянство (фр. 3). Трудолюбие, любовь к порядку, храбрость и умеренность — вот те достоинства, которыми, по мнению Литвина, «упрочиваются королевства». Все эти качества не воспитывают «московитские письмена, не заключающие ничего из древности, не имеющие ничего, что бы побуждало к доблести» (фр. 5).

Однако не стоит преувеличивать реализм всех предложений Михалона Литвина и в особенности его критических замечаний обращенных к повседневной действительности, к обыденной жизни Великого княжества. Публицистическое произведение Михалона по временам приобретает черты памфлета 106. Вряд ли в XVI в. всерьез воспринимались слова Михалона, что «нет в городах литовских более часто встречающегося дела, чем приготовление [42] из пшеницы пива и водки», что «крестьяне, забросив сельские работы», идут в кабаки и пируют там дни и ночи, что день начинается питьем водки, что в суде царит беспредельное взяточничество, молодежь коснеет в праздности, женщины надменны и часто повелевают своими мужьями и пр. Далеко не такой неэффективной была система судопроизводства в Великом княжестве Литовском, далеко не такими изнеженными и расслабленными нравы, далеко не таким бессильным войско. Обвинения в невоздержанности, в беспробудном каждодневном пьянстве, в объядении, сладострастии, безмерном корыстолюбии, безграничной любви к роскоши и прочих пороках — не более чем публицистический прием, полемическая гиперболизация. Она, как легко заметить, сочетается с идеализацией государственного устройства, общественного и частного быта Крымского ханства и Русского государства. Татары наделены чуть не всеми возможными добродетелями. На первый взгляд, это тем более странно, что Михалон Литвин был близко, а не понаслышке знаком с жизнью и татар и русских. Например, Сигизмунд Герберштейн, чьи «Записки о Московии» появились в те же годы, когда Михалон Литвин создавал свой труд, совсем иначе, чем Михалон, трезво и реалистично писал о татарах, утверждая, что «правосудия у них нет никакого» (а Михалон считал, что «они свято чтут у себя мир и правосудие») , что «это люди весьма хищные и, конечно же, очень бедные, так как всегда зарятся на чужое, угоняют чужой скот, грабят и уводят в плен людей» и т. д. Сходным образом характеризует татар и Матвей Меховский 107. Особенно примечательна зеркальная оппозиция слов Герберштейна о том, что татары «пресыщаются сверх меры», «спят по три-четыре дня подряд», а «литовцы и русские», «откинув всякий страх, повсюду поражают их» 108 и слов Михалона: «Враги наши татары смеются над нашей беспечностью, нападая на нас, погруженных после пиров в сон. “Иван, ты спишь, — говорят они, — а я тружусь, вяжу тебя"». Чем же были порождены безмерная идеализация татар и столь же преувеличенный критицизм в отношении литовцев в трактате Михалона? Ответ на этот вопрос — в самой исторической действительности. XVI век — время больших перемен в общественно-политической жизни и каждодневном быту всей Восточной Европы, в том числе и Польши и Великого княжества Литовского. Сдвиги, затронувшие все без исключения стороны жизни, породили богатейшую публицистику, проникнутую чувством тревоги за будущее и морализаторским обличительством мнимых и реальных пороков общественной и частной жизни. Трактат Михалона — свидетельство того, что в литовской общественной мысли вырабатывались новые идеалы и [43] ценности, опирающиеся на античные образцы и порывающие со средневековьем. И чем возвышеннее и недостижимее был идеал, тем острее и непримиримее была критика современности. Критицизм Михалона, таким образом, становится полностью понятен только в свете противопоставления действительности и. идеала.

Правда, при характеристике идеала, положительной программы Михалона Литвина возникает очередная сложность. Она состоит в следующем. Середина XVI столетия—время, когда создавалось сочинение Михалона Литвина,—это и время расцвета Возрождения в Польше и Литве. Однако век его был короток. Начавшись позже, чем в странах Западной Европы, оно быстрее уступило место культуре барокко и в самом себе несло черты неполноты, незаконченности и преждевременных противоречий. Возрождение в Великом княжестве Литовском и Польше складывалось на неадекватной по сравнению с Западной Европой—основе. Его питательной средой были не столько города, сколько фольварки, не столько горожане, сколько шляхта. Поэтому и идеалы, образцы, ценностные ориентации польской и литовской культуры Возрождения отмечены печатью сословной ограниченности, шляхетско-феодальной идеологии. Самыми характерными выражениями этого был сарматский миф, сарматизм в Польше 109 и римская легенда в Литве.

Преклонение перед античностью характерно было для всего европейского мира эпохи Возрождения. Для образованных людей того времени их собственный мир был продолжением античного, а современные государства — преемниками и носителями римской власти, наследием Римской империи. Стоит вспомнить хотя бы Фр. Петрарку, стоявшего у истоков итальянского гуманизма: «Что же есть вся история, как не римская слава?» 110. Согласно сарматской легенде, польская шляхта генетически восходит к сарматам (т. е. ираноязычному населению степей от Тобола до Дуная III в. до н. э.— IV в. н. э.). Сарматы участвовали в войнах понтийского царя Митридата против Рима в I в. н. э. В античной литературе этого времени территория Скифии стала именоваться Сарматией. В польской же литературе эпохи Возрождения, в которой античность становилась синонимом всего наидостойнейшего, наиславнейшего, героического, требующего восхищения и подражания, сарматы уже по соотнесению с античным Римом были отождествлены с римлянами. Согласно легенде, изложенной Яном Длугошем еще в [44] XV в., сармат (римлянин) выступает прародителем шляхты 111.

Параллельно с польским «сарматским» мифом в Литве формировался «римский». Немецкий хронист Петр Дусбург в XIV в. сообщал о сражениях пруссов, родственных литовцам с воинами Цезаря. К Риму возводил он и название древнего святилища пруссов и литовцев Ромове 112. Длугош в «Истории Польши» упомянул о происхождении литовцев от римлян 113. Вплоть до XVI в. бытовали и другие предания, согласно которым древние литовцы-пруссы воевали не только с Цезарем, но и с Александром Македонским или же были потомками воинов этих полководцев. В качестве прародителей литовцев в легендах фигурировали иногда геты, аланы, готы 114.

Польская традиция XV в. сохранила несколько вариантов легенды о литовцах как потомках древних римлян. Вероятно, в этом нашел выражение интерес различных общественных кругов к новой правящей в Польше литовской династии Ягеллонов 115. Ректор Краковского университета Ян из Людзишки в своем приветствии новому избранному в 1447 г. королю Казимиру Ягеллону высказал надежду, что король из династии, происходящей от римских консулов и преторов, сумеет ограничить произвол светских и духовных магнатов. Один из первых гуманистов Польши Ян Остророг в речи, обращенной к папе Павлу II, не только восхвалял природу Польши (включая в нее и Литву), но и прославлял победы древних жителей этой земли над Юлием Цезарем: они-де сумели отвоевать его город (город Юлия), то есть Вильнюс. Идеи Остророга — сторонника независимости от папства были отвергнуты в Италии. Впрочем, там не усомнились в возможности контактов гетов-литовцев с римлянами 116. Распространялись в это время и легенды о битвах гетов с Александром Македонским. В них соединилась античная традиция с библейской (о гетах-даках как потомках Яфета). В целом все эти легенды 117 относились, по определению [45] М. Рочки, к монархической модели теории о римском происхождении литовцев: основатели национальных династий возводились к Юлию Цезарю. Существовала и другая модель — республиканско-аристократическая, которая связывала литовцев с Помпеем, противником Цезаря.

Уже само обращение к имени Помпея придавало легенде в глазах современников иную, «республиканскую» направленленность, выражавшую интересы аристократических кругов. Именно эту версию изложил Ян Длугош в своей «Истории Польши»: развивая теорию Петра Дусбурга, он указал, что Ромове было основано бежавшими от преследований Цезаря сторонниками Помпея. Даже название «Литуаниа» (Litvania или Lituania) он возводил к искаженному «l'Italia». Но не только топонимы свидетельствовали, по Длугошу, о римском происхождении древних литовцев: он привел и факты сходства языка, обычаев и верований (почитание одинаковых богов, огня, грома, леса, культ Эскулапа) 118. Хотя труд Длугоша остался ненапечатанным (по причине негативного отношения к правящей династии и самого хрониста и его могущественного покровителя Збигнева Олесницкого) 119, он оказал заметное воздействие на формирование римской легенды происхождения литовцев 120. Так, по политической направленности к легенде, изложенной Длугошем, весьма близка версия литовских летописей: согласно ей, во времена Нерона от его жестокостей бежали 500 римских семей во главе с Палемоном. От них-то и произошла не только правящая династия, но и наиболее могущественные литовские фамилии XVI в. 121 Рочка показал, что в фантастическое повествование для придания ему некоторой правдоподобности внесены и реальные имена: Палемон был правителем Понта и Босфора. После войн Рима со скифами, опустошившими Крым, он покинул свои владения, превращенные в римскую провинцию 122.

Михалон сознательно избирает «цезаристский» вариант легенды. Он отвергает легенду о Палемоне, хотя версия ему известна 123, не приводит никаких фантастических генеалогий аристократических литовских родов, восходящих к римлянам. Литва у него — это завоеванная воинами императора провинция, [46] подобная Дакии — Валахии — Румынии 124. Переселение же этих воинов он приурочил к событию, действительно имевшему место,— к буре, разметавшей суда воинов Цезаря, направлявшихся в Британию. Вместе с тем в трактате не приводится полновесных доказательств происхождения литовцев от римлян:

Литвин пропустил сходство культа земли у этих народов, не сообщил о распространении в Литве близкого к культу Эскулапа бога Аушаутаса. Весьма своеобразна его позиция по отношению к язычеству. Его современники — защитники католичества (Гусовский — автор знаменитой «Поэмы о зубре» 125) или протестантизма (Мажвидас) 126 —  резко осуждали язычество. Михалон же исполнен гордости за литовский народ, сохранивший древнюю веру предков, что также, по его мнению, роднило. литовцев с римлянами. Сочетание христианской веры с гордостью за сохранение язычества—любопытная черта своеобразной ментальности образованного литовского дворянина середины XVI в., отнюдь не догматически воспринимавшего религиозные каноны и догмы. Такой взгляд на древние обычаи и мифологию является попыткой использовать культурный опыт народа в патриотических целях.

Михалон не привел новых сравнительно с предшественниками доказательств родства литовцев и римлян. Особое внимание, подобно Длугошу, он обратил на сходство латинского и литовского языков, однако его параллели с точки зрения современного языкознания некорректны: он сопоставляет слова в различных грамматических формах (в именительном на латинском языке и родительном на литовском).

С теорией о римском происхождении литовцев тесно связано и резко отрицательное отношение Михалона к чуждому «рутенскому» языку, московитской письменности, употреблявшихся и в делопроизводстве, и в законодательстве, и в суде. Наряду с «рутенским» бытовала и латынь, она была языком международных договоров с западными странами, языком важнейших общеземских привилеев, документации католической церкви. Все большее значение приобретал и польский язык. На середину [47] XVI в. приходится образование литовского литературного языка и формирование литовской интеллигенции, говорившей на нем (впрочем, и до этого литовский язык звучал на заседаниях Рады панов и в судебных учреждениях) 127. Большую роль в Этом отношении сыграло издание в 1547 г. первой книги на литовском языке — «Катехизиса» M. Мажвидаса 128. Будущее, конечно, принадлежало национальному языку, но распространение латинского обогащало и его и всю литовскую культуру Копытом античности, активно включало Литву в круг европейских народов, применявших латынь 129.

Михалон был не одинок в прославлении языка предков — латыни 130. О тождестве этих языков писал его сын Венцлав Агриппа. В обращении к Стефану Баторию в 1583 г. в предисловии к латинскому переводу Литовского статута (Epitome principum Lithuaniae), вероятно, написанном А. Ротундусом, также проводилась мысль о необходимости возвращения к латинскому языку и резкой критике были подвергнуты сторонники использования польской письменности. Во всех этих сочинениях отчетливо прослеживается идея литовского национального самосознания.

В целом легенда об итальянском происхождении литовцев, составляющая смысловую и аксиологическую ось всего трактата Михалона, важна не только сама по себе как причудливый поворот в становлении и развитии исторического сознания и самосознания литовской шляхты, но и как попытка обособить литовцев среди других народов Восточной Европы, найти для них отдельное место, на ее этнической карте отыскать как можно более древних предков, возвысить себя в собственных глазах по праву наследования древнеримских добродетелей и доблестей. Эта легенда, соположенная сарматскому мифу польской шляхетской культуры, противостояла теории римского происхождения русских великих князей и царя, согласно которой Рюрик причислялся к потомкам Августа кесаря. Русская монархическая легенда, как и один из вариантов литовской римской, была соединена с библейским мифом. Зафиксированная в 20-е гг. XVI в. в «Сказании о князьях владимирских», она с тех пор неизменно излагалась русскими дипломатами на всех переговорах с литовскими и польскими послами. Легенда об Августе [48] кесаре в 80-е гг. XVI в. проникла и в польскую литературу 131. Возводя всех литовцев к римлянам (подобно Стрыйковскому, который находил филологические доказательства древности народа и связи литовцев с сарматами: литуаны — это лит-аланы — племя, соседствующее с германцами, гетами, сарматами 132), Михалон Литвин тем самым нейтрализовал доводы русской стороны о древности их государей. Ведь для Михалона, как и короля Сигизмунда-Авуста, царь Иван IV оставался лишь великим князем; Михалон называл его «верховным» — «sumus dux». В Литовском княжестве считали, что русские князья подвластны литовскому князю: здесь никак не могли забыть условий соглашения Василия I с Витовтом, согласно которому предусматривалась опека литовского князя над наследником московского великокняжеского престола. Михалон Литвин счастливо связал в единой мифологеме постулаты этнического самоопределения с ренессансно-гуманистическими по духу идеями. Для него существенно не только то, что «рутенский язык чужд нам, литвинам, то есть итальянцам, происшедшим от италийской крови», но и то, что «московские письмена», в отличие от латинского, «не побуждают к доблести», в то время как доблесть составляет едва ли не главное качество, унаследованное литовцами от римлян. Именно доблесть позволила «нашим предкам, воинам и гражданам римским», соратникам Юлия Цезаря, претерпеть все невзгоды и опасности, долгое время «жить в шатрах с очагами, по военному обычаю», а потом покорить ятвягов и рутенов, избавив последних от власти заволжских татар (фр. 6). Потом они распространили свое владычество «от моря Жемайтского, называемого Балтийским, до Понта Эвксинского», создав громадную державу 133. Согласно этой легенде, уже Миндовг принял «святое крещение», корону и королевский титул, хотя «по смерти его как титул королевский, так и христианство погибли», пока не возродились в годы Кревской унии 1385 г. 134

Миф об итальянском происхождении литовской шляхты и органически связанный с ним социально-этический идеал составляют ключ ко всему трактату Михалона Литвина. Идеализация татар и русских и столь же преувеличенная критика литовских порядков и могут быть поняты только в связи с названным мифом-идеалом. Нетрудно заметить, что на татар распространены те же черты, какие приписаны и легендарным предкам литовской [49] шляхты: воинская доблесть, бескорыстие, воздержанность, бесстрашие, справедливость.

Подобно И. С. Пересветову, обратившемуся в поисках образца к Османскому султанату 135, внешнеполитические успехи которого были не только очевидны, но и поразительны, так что состояние этого государства представлялось почти идеальным, Михалон Литвин стал поклонником Крымского ханства. Сравним, как Михалон характеризует древних литовцев и как — крымских татар. «Предки наши избегали заморских яств и напитков. Трезвые и воздержанные, всю свою славу они мыслили в военном деле, удовольствие—в оружии, лошадях, многочисленных слугах, во всем сильном и храбром...». Теперь же татары превосходят литовцев всеми этими добродетелями: «трудолюбием, любовью к порядку, умеренностью, храбростью и прочими достоинствами, которыми упрочиваются королевства». Они не заботятся о приобретении имущества, живут в соответствии с суровыми заповедями Ветхого завета.

Почему стало возможным такое, казалось бы, очень неожиданное, перенесение черт античной доблести и римских добродетелей на степняков-кочевников? Причина этого кроется не столько в действительном превосходстве крымских порядков 136, сколько в остром недовольстве литовскими реалиями. Вся Европа от Франции (где с 1480 до 1609 г. появилось более 80 книг, посвященных туркам) 137 до Германии, Польши и Венгрии к середине XVI в. испытывала не только страх и ненависть перед Османской империей, но и любопытство, переросшее в острый интерес и во многих случаях в восхищение и своеобразное туркофильство. Ульрих фон Гуттен надеялся на турецкую реформацию, Т. Кампанелла и Ж. Боден советовали подражать турецким порядкам. Лютер отдавал предпочтение турецкому духовенству в противовес католическим священникам. Т. Спандужино восхищался высокоорганизованным и прекрасно управляемым [50] Османским государством 138. Даже в Польше, где очень сильны были антитурецкие настроения (их разделяли Ст. Ожеховский, М. Бельский, X. Варшевицкий, П. Грабовский и др.), слышались голоса восхищения турками. Одних, как гетмана Я. Тарновского, пленяли армейские порядки и вооружение турок, других, как М. Рея, — отсутствие наследственных сословий (стихотворение «Турчин»), третьих, как Э. Отвиновского, попавшего в 1557 г. в Стамбул, — возможность стать господином за заслуги и мужество («там господами не рождаются», — писал он).

В неудовлетворенности литовской действительностью лежат и причины восхищения Литвина русскими, их порядочностью и рассудительностью. Михалон прославляет умеренность в России, где якобы не едят пряностей, не пьют вина, но продают его в Литву. Неверно и его известие об отсутствии в России кабаков. Неумерен его восторг по поводу творений Василия Дмитриевича Ермолина в Московском Кремле, которые он сравнивает с Фидиевскими (он пишет о «кремле и дворце с камнями по образцу Фидия», фр. 3). И на этот раз он верен себе, обращаясь к античному образцу. Пожалуй, единственный раз он сообщил точно, что в великокняжеском дворце пьют из золотых чаш и ковшей. Действительно, 18 февраля 1537 г. по окончании столь неудачных для России переговоров великий князь Иван IV, семилетний венценосный «статист», старательно выполняя отведенную ему русским дипломатическим ритуалом роль, собственноручно поднес литовским послам напитки — «фрязские вина и вишневые и малиновые меды в ковшах и в чарах в золотых» 139. В тот же день послы ходили в «Пречистую», то есть Успенский собор Московского Кремля. Известия о дипломатическом ритуале написаны по собственным, увы, не богатым на реалистические детали воспоминаниям Михалона Литвина.

Татаро-и отчасти русофильство Михалона, объясняющиеся общей тенденцией развития общественной мысли и указывающие на принадлежность его сочинения к гуманистическому направлению в литовской культуре XVI в. со свойственной эпохе Возрождения открытостью навстречу новому, неизвестному, готовностью использовать чужой опыт, уважением к другим культурам, не избавило автора от убеждения в превосходстве собственного народа над соседями. Это чувство «просвечивает» по всему тексту. Татары своими военными успехами обязаны «уловкам и... хитростью», «коварству», род москвитян «хитрый и лживый» (фр. 1), жители Северской земли, почти добровольно [51] перешедшие под власть Ивана III в конце XV в.,— «люди коварные и вероломные, всегда неискренние и ненадежные» (фр. 9). Столь же нелестных характеристик, по преимуществу с религиозной точки зрения, удостаиваются и евреи. Горечь военных поражений, чувство отчаяния от безысходности внутреннего положения своей родины толкали Михалона к критическим характеристикам иных народов 140. Впрочем, это картина, знакомая по всем кризисным временам.

Неадекватные характеристики соседей и этносов дополняются у Литвина уверенностью в преимуществах собственного народа: «сколько бы ни встречались с ними (татарами.— Авт.) в этом столетии наши люди, выходило на поверку, что мы сильнее» (фр. 1); «москвитяне и татары намного уступают литвинам в силе» (фр. 1). В этом своеобразном патриотизме Михалон черпает уверенность в возможности преодоления кризиса в литовском обществе. И это до боли знакомо... В советской научной литературе Литвину до сих пор отводилась роль защитника угнетенных крестьян и горожан, выразителя «их протеста против феодального засилья и жестокой эксплуатации». Ему приписывался идеал равенства сословий, требование их равного участия в государственном управлении, взгляд на труд как на основу процветания общества и государства 141. В сочинении Михалона Литвина усматривалась даже «идеализация общества, где нет частной собственности и социальной несправедливости» 142. Социальные идеалы Михалона, как и его политические воззрения, не могут быть рассмотрены вне сконструированного им мифа и без учета риторических элементов его сочинения. Характеристика образа жизни татар как «патриархального, пастушеского, какой некогда, в золотой век, вели святые отцы, и из них также выбирались народные вожди, короли и пророки», следуя «совету [52] Соломона», вполне соответствует общему пафосу его сочинения. И когда Михалон говорит об отсутствии у татар «недвижимого имущества... кроме колодцев», и об их воздержании и умеренности, об отсутствии среди них воров, клятвопреступников и т. д. — все это не более чем ностальгическая дань мифу о добрых старых временах, сохранившихся у соседей и обязательному для него риторическому красноречию. Аналогичные высказывания принадлежат тем идеологам польской шляхты, которых никак не заподозрить в симпатиях к сословному эгалитаризму и неприятии феодального строя 143. Вряд ли Михалон и его читатели воспринимали подобные идеалы всерьез, вне их литературно-публицистической обработки. Такие идеи, оставаясь недостижимыми и утопическими мечтаниями о «золотом» невозвратном веке, не составляли программы, социальных преобразований. «Речь шла не о программе реформ, отвечающих новой ситуации и новым требованиям, не о трезвом анализе социальной действительности, но о мифологизировании ее при помощи риторики громких слов и пафоса, подражающего римской традиции, которую приспосабливали к положению Польши» 144. Но даже в этих идиллических мечтаниях нет призыва к сословному равенству, а только несбыточная надежда на социальную гармонию различных сословий.

Есть, правда, в социальном обличительстве Михалона и вполне реалистические мотивы. В частности, речь идет об осуждении им с нравственно-христианских позиций института рабства и крепостного права. Михалон не предлагает уничтожить самого института холопства. Он ограничивается лишь указанием на пример крымцев, которые якобы справедливо обращаются ;с рабами и не держат их в рабстве более семи лет, и «Московии», где холопов якобы казнит столичный судья или судьи. «А мы держим в вечном рабстве [людей], не добытых в сражении или за деньги, не чужеземцев, но нашего рода и веры, сирот, бедняков, состоящих в браке с невольницами». Не вполне ясно, касались ли слова Михалона только рабов (а такие существовали в Литве и признавались Литовским статутом 1529 г. 145) или они распространялись и на крепостное крестьянство. Во всяком случае, обличая крепостные или еще более тяжкие формы зависимости, Литвин выступал вместе с целой когортой польских публицистов (а в конце XVI в. к ним присоединились [53] иезуиты), которые требовали ограничить крепостное право и Условное всевластие феодалов 146.

«Фрагменты» Михалона — памятник не только общественной мысли и дворянской идеологии, но и особой шляхетской ментальности. В нем отразились некоторые базовые, неотрефлексированные и не идеологизированные стереотипы сознания среднего литовского дворянина, прошедшего, правда, через горнило университетского образования и приобщившегося отчасти к гуманистической культуре.

Характерен в этом отношении идеал единообразия и некоторого уравнительного опрощения, выраженный Михалоном. Ему импонирует, что татары «обнаруживают равенство и однообразие одежды, и сходным образом жизни», просты у них также правосудие, и управление, и семейная жизнь, и религия, и патриархальные отношения между людьми, старшими и младшими. Правда, как можно приметить, этот эгалитаризм и униформизм предусмотрены только для простолюдинов. Эта «простота» входила в систему ценностей, исповедуемых польско-литовской шляхтой в XVI в. Наряду с ней ценностными ориентирами выступали мужество, воинственность, суровость, гражданская ответственность, справедливость, преданность, открытость, умеренность в потребностях, личное достоинство, сословная солидарность и пр.

Сочинение Михалона дает возможность познакомиться и с его представлениями о женщине, семье, любви и их месте в жизни общества и человека. Он весьма противоречиво, вопреки христианской морали и традиции (но со ссылкой на Библию), оправдывает институт многоженства, подходя к нему прагматически и поставив во главу угла потребность государства в воинах. Более того, если поверить Михалону, то многоженство делает татар счастливыми в супружестве, не вызывая у женщин ни протеста, ни ревности. Татары и московитяне удостаиваются похвалы за то, что «не дают женщинам никакой воли». Михалон считает постыдной власть женщины даже внутри дома. Один же из пороков литовской жизни он видит в том, что женщины надменны, стремятся быть богатыми и красивыми. Страшнее же всего власть и богатство, которыми иногда оказываются наделены женщины. Михалон критикует и порядок, при котором женщинам принадлежат многие крепости, в то время как их «следует вверять только сильным духом мужчинам». [54]

Он поднимает голос и против установлении Первого литовского статута, который предусмотрел выделение женщинам в качестве приданого части наследства. Критика всевластия женщин в трактате Литвина была, вероятно, направлена и против вдовствующей королевы-матери Боны, от опеки которой Сигизмунд II Август мечтал избавиться.

Михалон, выразив формальное сочувствие к «бедным» женщинам, содержимым татарами взаперти, бесправным и принуждаемым к нелегким домашним работам, тем не менее не может не позавидовать постоянству, послушанию, согласию друг с другом, равнодушию к наложницам и целомудренности татарских жен, с одобрением отзываясь о смертной казни за прелюбодеяние. Такой откровенный антифеминизм — редкость для шляхетской культуры XVI—XVII вв. 147 Неожиданного единомышленника Михалон сыскал лишь в Анджее Фриче Моджевском, который одобрял ношение чадры и вообще зарекомендовал себя ригористом в вопросах семьи и брака 148. В целом шляхетской культуре было свойственно либеральное и снисходительное отношение к вопросам пола и эротики, а женщины пользовались равноправием, большой свободой и «были окружены в шляхетском обществе почитанием и даже своеобразным культом» 149. Антифеминизм Михалона Литвина выглядит на этом фоне анахронизмом, подчеркивающим лишний раз различия между литовской и польской шляхтой.

Можно ли говорить о религиозной и национальной терпимости Михалона? Навряд ли. Апологетическое, хвалебное отношение к мусульманству продиктовано жанром произведения и избранным публицистическим приемом. Оно не мешает Михалону назвать мусульманские представления о рае «скотским заблуждением» и в высшей степени враждебно отзываться о евреях. Утилитарное отношение к религии было, разумеется, чуждо религиозному фанатизму, но не более того. Принципы Михалона отвечали умонастроениям основной массы шляхты и не вполне вписывались в ту «модель мира», которая была создана лучшими представителями польского дворянства, отстаивавшими принципы веротерпимости. В отношении же к евреям, которые воспринимались прежде всего как иудеи, решающим был религиозный, а не этнический момент, и Михалон в данном случае отразил общую черту шляхетской ментальности в восприятии этой группы населения 150. [55]

Мотивы и идеи, порожденные гуманистической культурой, использование античных образов, реминисценции античной философии и риторики (характерна в этом отношении стоическая по духу речь польского пленника, обращенного в раба) — все это присутствует в сочинении Михалона Литвина. Равным образом ему не чужды и реформационные настроения, хотя скорее эразмианского, чем лютеровского толка.

Михалон Литвин являет собою пример хорошо образованного, сформировавшегося под влиянием гуманизма и реформационных идей шляхтича-прагматика, политика, публициста. Ренессанс воспитал в нем гражданина, надеявшегося на применение в государственно-политической практике некоторых принципов гуманистической культуры 151. Однако уже в сознании [56] самого Михалона Литвина ценности и идеалы гуманизма вступали в противоречие со стереотипами шляхетской ментальности. В целом сочинение Михалона Литвина может быть прочитано как памятник складывающегося литовского самосознания, особой, шляхетской гражданственности, освобождающейся от сословного эгоизма, гуманистически-реформационного настроения,. стремящегося ответить на общественные потребности эпохи перехода от средних веков к Новому времени.

От переводчика

Текст фрагментов Михалона Литвина представляет немало трудностей для перевода. Главная из них вызвана именно фрагментарностью источника: отсутствие в отдельных случаях более широкого контекста делает невозможным проведение аналогий в употреблении тех или иных латинских слов, имеющем у Михалона (как, впрочем, у большинства авторов, писавших на вульгарной латыни) ряд особенностей, диктуемых своеобразием его родного языка. Известную трудность представляет и то, что памятник сохранился лишь в единственном печатном варианте, содержащем ряд синтаксических искажений, орфографических ошибок и, по-видимому, пропусков, возникших в результате сокращений. Установить их причину и восстановить первоначальное написание можно было бы только при наличии оригинального текста. Все это ведет к неоднозначности толкований ряда мест источника. Об этом свидетельствуют и переводы фрагментов Михалона на русский язык, выполненные в XIX в.

Переводчик старался быть максимально близким к первопечатному тексту, стремясь в то же время к адекватному, а не дословному переводу. В ряде случаев ему приходилось прибегать к помощи предшественников, так как некоторые трактовки прочно вошли в научный обиход, став традиционными.

Следует особо оговорить перевод имен собственных. Все топонимы, гидронимы, этнонимы и антропонимы текста переведены на русский язык или даны в русифицированной форме. Однако в силу лингвистических особенностей памятника часть названий пришлось транслитерировать. К ним относятся: искаженные топонимы, гидронимы и этнонимы: топонимы, географическое содержание которых спорно (например, под Алеманией можно понимать как Швабию, так и Германию в целом); названия, которые вошли в научную литературу (например, Танаис, Борисфен, роксоланы). Все спорные моменты, связанные с названиями, читатель найдет в комментарии к тексту.

Выражаю искреннюю благодарность кандидату филологических наук, доценту Н. А. Федорову (филологический факультет МГУ) за помощь, оказанную в работе над переводом, и научному сотруднику, кандидату исторических наук И. П. Старостиной (Институт российской истории РАН) за консультации по истории литовского права.

Текст  воспроизведен по изданию: Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. М. 1994

© текст -Матузова В. И. 1994
© сетевая версия - Тhietmar. 2002
© дизайн - Войтехович А. 2001 

окна пвх, витражи . Для производства шаров высококачественных современных материалов.