Ян Стрейс. Введение.

ЯН СТРЕЙС

ВВЕДЕНИЕ

I

Много было в XVII в. искателей приключений; подобных голландцу парусному мастеру Стрейсу. За их внешне занимательными рассказами о чудесных заморских странах, о диковинных нравах и обычаях людей, населявших эти страны, за переплетением вымысла и были нетрудно прощупать реальную историческую основу.

То была заря капиталистического развития Европы. В безграничной жажде наживы молодой капитализм устремляется в колонии, обрекает их на поток и разграбление. Купцы и пираты, мореплаватели и воины прокладывают пути в Индию и Китай, в страны Нового света и в Среднюю Азию.

Особенно отличалась в этом смысле Голландия. “Голландия, где колониальная система впервые получила полное развитие, уже в 1648 г. (В 1648 г. кончилась восьмидесятилетняя война Нидерландов с Испанией.) достигла высшей точки своего торгового могущества” (Маркс, Капитал, т. I. стр. 670, Госиздат, 1931 г.) — пишет Маркс. В первой половине XVII в. нидерландцы завязывали торговые сношения со всем известным тогда миром, с берегами Южной Европы, Азии, Америки и Африки. Голландские военные и торговые суда бороздили моря и океаны.

“Голландия была образцовой капиталистической страной XVII в.”, — говорит Маркс. Ее развитые мануфактуры уже тогда нуждались в привозном сырье, в рынках сбыта. Страна не могла прокормить собственным хлебом многочисленное неземледельческое население, и проблема хлеба стала весьма остро.

В 1651 г. изданный Кромвелем “навигационный акт”, специально направленный против нидерландской торговли и мореплавания, нанес Голландии первый сильный удар. В 1655 г. к враждебной политике Англии примкнула Франция. Но ослабленная Голландия пока не была оттеснена на задний план, ее могущество было только поколеблено. Нидерланды оказывали поднявшейся Англии отчаянное сопротивление. Они пускали в ход все средства: дипломатическую ловкость и обещание коммерческих выгод, военную силу и торговую изворотливость. Одним из важнейших плацдармов англо-голландской борьбы стала и далекая Московия. Такова историческая основа “путешествия” Стрейса в Московию, которую он пересек от западной границы до восточной, от Балтийского моря до Астрахани, да и всех его трех [8] путешествий, которые смыкаются в одну общую цепь. Вольно или невольно, Стрейс выполнял задание молодой голландской буржуазии, когда описывал торговые пути, рынки, цены на товары, нравы и обычаи народов Московии и Востока”

Большинство иностранцев рассматривало Московское государство как колонию. Голландцы добивались монополии на торговлю русским хлебом; они пошли еще дальше и просили в 1630 г. разрешения распахивать в России “повинные земли” и засевать их. Европейцы стремились превратить Россию не только в сырьевую базу, но и в транзитный путь в Среднюю Азию, Индию и Китай.

И эта проблема много старее Стрейса.

На путь через Россию в Персию и на выгоды восточной торговли обратили внимание еще в 70-х годах ХV в. послы Венецианской республики в Персии Контарини и Барбаро.

От начала XVI в. дошел рассказ Павла Иовия Новакомского об одном "искателе восточного пути" генуэзском капитане Павле, которому принадлежал план нового торгового пути в Индию. Павел вел свой путь от Риги на Москву, оттуда реками Москвой, Окой и Волгой в Астрахань, дальше Каспийским морем в Асхабад и в Индию. Это был в основном тот же путь, каким много позднее ехал Стрейс.

Экономическое значение этой торговой артерии отмечал в начале XVI в. и автор знаменитых записок о Московии австрийский барон Сигизмунд Герберштейн.

Так проблема московского транзита издавна занимала Европу. Но особенно остро встала эта проблема со второй половины XVI в., когда на сцену выступили Англия и Голландия — крупнейшие торговые державы эпохи первоначального накопления.

Англичане опередили голландцев, Еще в 1553 г. первый английский корабль случайно добрался до устья Северной Двины. Капитан удачливого корабля Ричард Ченслер выдал себя за официального английского представителя и был милостиво принят Иваном Грозным.

Результаты не замедлили сказаться” Уже в 1555 г. Грозный предоставил английской компании привилегию на беспошлинную торговлю и другие льготы. За этой привилегией в 1567 г. последовала новая. На этот раз англичанам в дополнение к прежним преимуществам была разрешена беспошлинная торговля в Казани и Астрахани, Нарве и Дерпте, следовательно разрешено ездить не только северным путем, но и через Балтийское море. Английская компания получила также право торговать с восточными народами — с Персией.

Грозного прозвали “английским царем”. Англичане сравнивали открытие северного пути с открытием португальцами морского пути в Индию. Агент компании М. Локк подчеркивал, что “торговля с Персией, проходя через Россию в Англию, имела бы чрезвычайное значение для Англии”, ибо товары России и [9] Персии шли бы через английские руки в другие европейские страны “вне угроз со стороны турок, без ведома Италии и Испании и без каких-либо разрешений от короля Португалии”.

Монопольная компания не замедлила использовать свои преимущества. В 1557 г” капитан Антоний Дженкинсон был направлен в Московию для дальнейших изысканий. В 1558 г. он спустился по Волге до Казани и, намереваясь отыскать Китай сухим путем, доехал до Бухары.

В своем отчете капитан Дженкинсон довольно сдержанно отозвался о выгодах восточной торговли. Если Стрейс отмечает здесь всюду большие торговые возможности, то иначе отзывается об этом его английский предшественник. Дженкинсон сообщал, что “ежегодно в этот город Бухару бывает большой приток торговцев, которые путешествуют большими караванами из окрестных соседних стран, Индии, Персии, Балха, России и разных других… но и эти торговцы так нищи и бедны и привозят товары в столь малых количествах для продажи, что там нет никакой надежды на какую-либо хорошую торговлю. Я предложил товарообмен торговцам этих стран… но они не захотели менять на такой товар как сукно... Русские привозят в Бухару юфть, овчины, различные шерстяные ткани, деревянную посуду, уздечки, седла и т. п., а увозят оттуда разного рода хлопчатобумажные изделия, различные шелка, краски и другие предметы, но эти обороты лишь незначительных размеров”. И дальше Дженкинсон говорит о “незначительности оборотов и малой прибыли” и называет “ничтожной” торговлю с Персией через Шемаху и Астрахань.

Впрочем предприимчивый Дженкинсон был настойчив; совсем в духе той беседы, которую, как увидим ниже, сто слишком лет спустя Стрейс вел с армянскими купцами, предложил персидскому шаху забрать весь шелк-сырец, доставлять взамен суки” и другие товары.

Англичане только начали осваиваться с восточным рынком, который, обещая многое в будущем, был незначителен в настоящем. Здесь следует попутно отметить, что российские купцы уже проникли в Персию и в Среднюю Азию, хотя их обороты были тоже незначительны.

В 1561 г. Дженкинсон повторил свой маршрут по Волге до Астрахани и через Каспийское море в Персию. Компания добивалась свободы торговли в странах Востока и свободы проезда в Индию. В течение второй половины XVI в. английские мореплаватели неоднократно следовали через Россию на Восток.

Вслед за капитаном Дженкинсоном между 1568 и 1573 гг. следуют путешествия англичан Томаса Алькока, Артура Эдвардса, Томаса, Бэнистера и Джефри Докета. Все они стремились на Восток. Эдвардс вел переговоры с персидским шахом и обещал доставлять ему ежегодно 200 тыс. штук каразеи и сукон, в то время как шах просил всего 100 тыс. штук. В письме компания Эдварде указывал на возможность получения в обмен на каразею, [10] шелка-сырца, хлопка и пряностей. В 1579 г. компания снова послала Эдвардса. Он умер во время путешествия в Астрахань.

Одновременно английские правительственные агенты направляются в Москву для переговоров о дальнейших льготах и привилегиях. Таковы посольства Томаса Рандольфа в 1567 г. и Джерома Боуса в 1583 г. Рандольф отмечает, что английская компания построила специальную барку для плавания по Волге.

При Иване Грозном англичане достигли максимума того, чего добивались. Иван IV весьма благосклонно относился к Англии, так как рассчитывал на ее политический союз и помощь в ливонской войне за Балтийское побережье.

Дальнейшее развитие представляет любопытную картину медленного, но неуклонного ограничения английских привилегий. Первые ограничения наметились уже при Федоре Ивановиче и Борисе Годунове. За англичанами было по-прежнему сохранено право повсеместной беспошлинной торговли, но компания лишилась своей монополии. Северный путь был открыт и для других иноземных компаний: Грамота 1584 г. лишила компанию права розничной торговли.

Напрасно английский посол Флетчер, ссылаясь на выгоды для Москвы от британской торговли, на жертвы, которые несут англичане, завязывая сношения с Россией, настаивал на сохранении былых привилегий. Московское правительство указывало Флетчеру, что англичане на Руси не “великие убытки терпели”, а наоборот, “торгуючи беспошлинно много лет, многие корысти себе получили”. Москва особенно подчеркивала чрезвычайные преимущества, которые дарованы Англии “мимо всех иноземцев” и заключаются в том, что ей дозволено проезжать “в Бухару, в Шемаху, в Казвин, в Кизилбашскую землю... и мимо Казани и Астрахани во все в те государства пропущати торговати государь велит и пошлин с них имати не велит”, тогда как “иным иноземцам никому никуды мимо Московское государство ходити не велено ни одное версты за Москву, не токмо в Казань и за Казань, и за Астрахань”. Пора безраздельного господства Англии в Московии миновала.

II

Одна из причин неудачи англичан заключалась в успешной конкуренции Нидерландов. Первый нидерландский корабль пристал к Лапландскому берегу невидимому в 1564 г. Приехавший на нем крупный купец Винтеркениг заключил торговый договор с Печенгским монастырем и, вернувшись на родину, основал первую голландскую компанию для торговли с Россией. Через четверть столетия после Ченслера, в 1578 г., к устью Двины впервые прибыл голландский корабль. Постепенно завязываются регулярные сношения между обеими странами.

Какое значение придавали голландцы торговле с Россией, наглядно показывает проект, представленный Нидерландским [11] генеральным штатам в конце XVI в., в котором говорится, что “бог... указывает вам новую дорогу, которая столь же прибыльна, как и плавание в Испанию, а именно—дорогу в Россию”. Один испанский автор писал в 1626 г. что “самая большая торговля”, которую голландцы ведут теперь и вели долгие годы и которую они считают наиболее обеспеченной… это торговля с севером и главным образом с Москвой”.

Голландцев, как и англичан у влекли сюда неисчерпаемые запасы дешевого сельскохозяйственного сырья. Неслучайно много лет спустя Стрейс, как и все иностранцы, путешествовавшие по Московии, неизменно отмечает баснословную дешевизну предметов потребления. Промышленная и торговая Голландия хотела превратить Россию в свою сырьевую базу.

Целью голландцев, как и англичан, было не только установление правильной торговли с Россией, но и поиски северного нуги в Индию и Китай: голландцы рассчитывали пробиться через север к сказочным богатствам Востока.

На этом пути надо было освободиться от англичан. В ход пускаются все средства. Голландский купец де-Валле подкупил ценными подарками и крупнейшими денежными взятками виднейших приближенных царя: Никиту Романовича Юрьева, Андрея Щелкалова и Богдана Бельского. Англичане жаловались, что голландцы развратили русских чиновников” что они нарочно ставили на самых плохих своих сукнах фальшивое английское клеймо, чтобы дискредитировать английские товары, распространяли об Англии небылицы, рисуя ее во образе бесхвостого льва с тремя опрокинутыми коронами или в. виде дворняжки с обрезанным хвостом и ушами.

Голландия обнаружила большую гибкость. Английская торговля была сосредоточена в основном в руках одной компании. Уже в начале XVII в. компания вызвала против себя нападки английского парламента именно потому, что выродилась в монополию нескольких лиц. Не имея достаточных капиталов, ее “директора” не могли насытить не очень, вообще говоря, значительный спрос русского рынка.

Голландская торговля не была столь узко монопольной. Сами англичане признавали голландский ввоз более разнообразным. Ассортимент нидерландского импорта был весьма разнообразен, хотя и предназначался на удовлетворение нужд верхов русского общества в предметах роскоши.

Размеры голландской торговли в Московии показывают следующие цифры: в начале XVII в. в Гвинею приходило 10 нидерландских кораблей, в Китай — 3, в Ост-Индию — 7, в Россию — 20. В 1572 г. в Архангельск приходило 3 голландских судна, в 1600 г. — 9, в 1618 г. — 30, в 1658 г. — более 50 голландских и всего 4 английских корабля.

Голландский купец и дипломатический агент Исаак Масса злорадно констатировал в 1618 г.: “Сколько здесь (в Москве. — [12] А. Г.) прежде англичан уважали, столько их ныне презирают сколько они прежде здесь гордились, столько они теперь повесили нос... С нашими купцами в нынешний год поступлено чрезвычайно милостиво”.

50 лет спустя англичанин Коллинс со злобой и завистью писал: “Голландцы, как саранча, напали на Москву и отбивают у англичан хлеб. Они гораздо многочисленнее и богаче англичан... В России их принимают лучше, чем англичан”.

А Стрейс всюду на Востоке отмечает наличие купцов-соотечественников. Он с удовлетворением отмечает, что в Гомбруне “наши соотечественники-нидерландцы самые крупные и приятные из всех купцов” (гл. XXXVI), и персидский шах рассматривает голландцев как союзников и друзей, с которыми он ведет крупную торговлю. В этом смысле симптоматичен разговор Стрейса с армянскими купцами. “Только из Голландии, — сказали они, — можно будет ввозить через Каспийское море олово, цинк, ртуть, сукно, атлас и другие нидерландские материи и товары, которые можно хорошо и с большой выгодой продать в Дербенте, Шемахе и Ардебиле. Поэтому следовало бы всю торговлю шелком направить в Голландию; и гораздо лучше и удобнее отправлять товары в Голландию Каспийским морем, Волгой, через Архангельск, чем предпринимать далекий путь с большим и дорого стоящим конвоем или стражей, со многими опасностями, сначала сухим путем в Смирну, а оттуда с большими потерями от берберских разбойников через Гиспанское море, не говоря уже о невероятной пошлине, взимаемой турками, причем они (купцы. — А. Г.) полагают, что московский царь будет брать меньшую пошлину, чтобы развить и направить ту выгодную торговлю в свою страну” (стр. 232).

Здесь целая экономическая программа, очень хорошо объясняющая место Московии в системе международных связей той эпохи и обостренную борьбу за использование московского транзитного пути, которая издавна велась между Англией и Голландией и вылилась в прямую войну, описанную в отдельных эпизодах Стрейсом (гл. XXXVII). Война эта имела свои глубокие и старые корни. Московия занимала несомненно значительное место в борьбе двух могущественнейших держав Европы XVII в.

Ш

Мы сказали, что Голландия вытесняла Англию е московского рынка, но было бы глубоко ошибочным видеть в России XVI, XVII вв. колонию Европы, страну, попеременно меняющую хозяев. Европа, правда, стремилась превратить Московию в свою колонию. Стрейс разговаривал с персидским купцом о богатых возможностях торговли с Голландией через Россию, не принимая совершенно в расчет того, как будет реагировать на это Москва. В этом случае он следовал примеру других иностранцев, склонных рассматривать Россию как страну неограниченных, ничем не стесняемых возможностей. [13]

Однако хотя иностранцы сулили Москве пошлину от транзитной торговли, но для самодержавного крепостнического московского государства интересы торгового капитала были далеко не безразличны, оно хотело само, через своих торговых “агентов” - купцов держать в своих руках торговые нити между Востоком и Западом.

Еще в середине XV в. Москва завязала сношения со Средней Азией через Каспийское море и Закавказье.

В конце XV в. тверской купец Афанасий Никитин добрался Волгой до Астрахани, оттуда через персидские владения в Индию. Он особенно интересовался торговлей, описал торговые порты и города. Но татарские ханства на Волге мешали налаживанию правильных связей. Завоевания Казани и Астрахани (завоевание Казани довольно подробно описано Стрейсом) в середине XVI в. открыли московским купцам старый среднеазиатский торговый путь и сделали их здесь едва ли не главными хозяевами.

Со второй половины XVI в. складываются более или менее правильные и регулярные сношения Московии со Средней Азией. В отдалении маячила сказочно богатая Индия. В 1529 г. приезжал в Москву для отыскания сухопутного пути в Индию генуэзец Павел Центурнон, а в 1537 г. — венецианец Марко Фоскарини. Живо интересовался этой проблемой Иван Грозный.

В стремлении Москвы к Индии было больше туманных мечтаний, чем реальных возможностей, но это желание проникнуть в сказочный край все же симптоматично для московских аппетитов.

Гораздо более реальную основу имели связи с низовьями Волги и со странами, расположенными у Каспийского моря. В 1557 г., т. е. на другой же год после завоевания Астрахани, там появляются “гости из Юргенча (Хивы. — А. Г.) со всякими товарами”. Сношения среднеазиатских ханств е Москвой крепли и учащались. Особенное внимание на азиатскую торговлю было обращено при царе Алексее Михайловиче. Стрейс отмечает, что на рынке в Шемахе “большей частью останавливаются русские и обменивают олово, медь, юфть, соболей и другие товары” (стр. 245). В той же Шемахе, согласно Стрейсу, русские фигурируют то как рабы, то как работорговцы (стр. 245).

Однако русское купечество было еще слабо в восточной торговле, а более активная роль принадлежала азиатским купцам “ Число посольств из Азии в Московию всегда превышало число посольств из Московии в Азию. Инициатива трех посольств, отправленных в 1646 г. в Персию, Бухару, Индию для урегулирования торговых и дипломатических вопросов, принадлежала среднеазиатским государствам.

Торговля последних была поставлена в Московии в стеснительные условия. Монополия наиболее выгодных статей торгового оборота в руках царя и “гостей”, большие пошлины, которыми облагались предметы оборота частных купцов, не могли содействовать свободному развитию экономических связей. [14]

Частная торговля восточных купцов допускалась, как правило, не далее Астрахани. В “памяти” из Посольского приказа от 18 ноября 1585 г. прямо сказано: “А тезикам бы есте, которые приедут с бухарскими послы и со юргенчьскими, отпустили их вместе с ними, а которые у них торговые люди пришли в Казань, а вы б о том к нам отписали и вы б их из Казани не пропущали по прежнему нашему указу”.

Все ввезенные товары таких частных купцов подлежали прежде всего оплате в Астрахани различными пошлинами. Требовалось особое разрешение, чтобы купцы могли ехать торговать дальше Казани, при отъезде из которой нужно было уплатить пошлины в двойном размере по сравнению с русскими купцами.

В 1627 г. торговые люди Москвы, и других городов жаловались в челобитной, что “кизылбашские и бухарские земли тезики из Астрахани и из Казани ездят по всей вашей государевой вотчине... и у нас, холопей ваших, оне и последние промыслы отняли”. Челобитчики просили, чтобы “кизылбашские и бухарские тезики дале Астрахани и Казани вверх вашу государеву вотчину тож б не ездили”.

Новоторговый устав 1667 г., чрезвычайно ограничивший иностранную торговлю вообще, содержал специальные статьи о восточной торговле. Статья 77-я устанавливает весьма высокую пошлину с купцов, которые едут “из-за моря Кизылбаши, индейцы, бухаряне, армяне, кумыки, черкасы”. А статья 79-я гласите “А золотых и ефимков не покупать и русским людям под заповедью кизылбашам не продавать”.

Москва мало знала Среднюю Азию. Из Бухары ждали золота, в Индию отправляли плохие меха и слюдяные зеркала в то время, когда там уже получались европейские товары.

Восточные ханства платили Московии той же монетой. В 1651 г. шведский торговый представитель доносил, что в этом году в Астрахань не приехал ни один русский купец, так как шах захватил в Персии всех московских торговцев. В 1652 г. он доносил, что персы презирают русских и, наоборот, охотно торгуют с иностранцами. Стрейс также отмечает, что шах освободил англичан и голландцев от пошлин.

Несмотря на большие льготы на торговлю шелком, какие получила армянская торговая компания в конце 60-х и в начале 70-х годов XVII в., дела этой компании шли плохо. Московские гости указали на то, что армяне привозят “малое число” и то плохого шелку, “да и тем малого числа шелкам с русскими торговыми людьми по другому договору не торгуют, а желают торг иметь с иноземцы, по совету галанцов торговых людей”.

Азиатский Восток и европейский Запад были заинтересованы в максимальной свободе сношений через Россию. Но поперек пути стояло московское купечество с его притязаниями; а за купечеством стоял фактический хозяин Московии — крепостническое дворянство во главе с московским царем. [15]

Ограничения и стеснения западной торговли нарастали постепенно. Они шли по линии запрещения торговли иностранцев внутри страны, за пределами портов, шли по линии запрещения вступать в связь с непосредственным производителем, минуя русского торгового посредника и т. д. и т. п.

В 1627 г. наказан пенею англичанин, торговавший с персами. “Как были на Москве кизылбашские купчины, пришед в нему на гостин двор, купили у него в палате, где он с товаром своим сидит, олова прутового тридцать пуд”. Между тем “по государеву указу англичанам и иным иноземцам торговым немцам с кизылбашскими купчины заморскими никакими товарами и оловом торговать не велено”.

Сокрушительный удар постиг англичан в 1649 г., когда они были высланы из Московского государства за то, что “короля своего Карлуса до смерти убили”. Изгнание англичан облегчало отмеченную выше временную победу голландцев. Но при всех их успехах и им не удалось превратить Россию в свою колонию.

В 1630 г. в Москву прибыло нидерландское посольство. Оно добивалось разрешения на монопольную покупку зерна. В монополии было отказано. Первые Романовы предоставили право транзитной торговли с Востоком только экономически маломощной гольштинской компании и не соглашались на транзит экономически сильных, а потому опасных Франции, Англии и Голландии.

Новоторговый устав 1667 г. завершил запретительные и ограничительные мероприятия Москвы в отношении иностранцев и свел ограничения предшествующих лет в единую систему.

Но нидерландцы, сильно укрепившие свои позиции в Москве, где они заняли первое место, не оставили своих колониальных поползновений. В 1675 г. в Москву был прислан голландский посол Кунраад фан-Кленк. В свите посла состоял и Стрейс. Кленк хотел втянуть Россию в войну, которую в то время вела Голландия с Францией. Не получив согласия Москвы, занятой войной с Турцией за Приднепровье, Кленк перешел к торговым предложениям: допустить голландцев к транзитной торговле с Персией, отменить новоторговый устав 1667 г. и разрешить свободную покупку хлеба. Предложения Кленка встретили отказ. Было созвано совещание гостей. Гости категорически указали, что об отмене новоторгового устава не может быть и речи: в результате устава разбогатела казна, “также и они, гости и всего Московского государства торговые люди, учали промыслы иметь и в торговых промыслах заводиться и час от часу полниться”. Отмена же устава приведет к вытеснению русских купцов иностранцами. То же самое произойдет, по мнению гостей, если голландцам разрешить свободный транзит в Персию: они захватят восточную торговлю, “а русских людей до покупки и до промыслов к персидским товарам не допустят, и принуждены они будут персидские товары купить у них, иноземцев, с прибавочной ценою”.

Неслучайно во всех мероприятиях против иностранной [16] торговли основной нитью проходит запрещение розничной торговли: феодал, базирующий свое хозяйство на непосредственной эксплуатации мелкого крестьянского хозяйства, боялся, что иностранец, не стесненный в розничной торговле, свободно курсирующий по всей Московии, ее торгаш и торжкам, захватит эти торжки в свои руки, в ущерб помещику-крепостнику. С другой стороны, дворянское государство было непосредственно заинтересовано в торговых операциях, сосредоточенных в руках московских гостей. Нельзя забывать, что сам царь был первым купцом государства, что он стремился к монополизации в руках своих и гостей торговли наиболее доходными статьями, в том числе и шелком, шедшим как раз с Востока.

Записки Стрейса интересны прежде всего отражением борьбы европейского торгового капитала за Московию и Восток. Проблема московской и восточной торговли является ведущей темой третьего “путешествия”. Правда, эту проблему ставили и другие иностранцы; правда. Стрейс очень много позаимствовал у своего предшественника, секретаря гольштинского посольства Олеария, оставившего замечательные записки. Но это не лишает ценности записки Стрейса. Это показывает лишь, что вопросы, занимавшие обоих путешественников, были животрепещущими для своего времени, играли роль важных мотивов европейской политики, интересовали столь широкие круги, что нуждались в повторении.

Но независимо от содержания (а оно, как мы увидим ниже, дает немало нового по сравнению с Олеарием и другими иностранцами) Стрейс своей манерой изложения вводит новую струю. У Олеария медлительное изложение, холодное описание чопорных приемов и торжественных речей. Он много говорит об официальной стороне дела, он обретается на верхних этажах общественного здания, он — ученый чиновник. Стрейс избегает сухого изложения фактов и “академических” описаний, он дает нечто вроде авантюрной повести, яркой и увлекательной, с той же, что и у Олеария, идеей пути через Московию на Восток; Стрейс обращается к более широкой аудитории, к средним и низшим слоям буржуазии своей родины.

IV

Записки Стрейса интересны еще в том отношении, что содержат некоторые сведения для понимания кризиса середины XVII в. Здесь Стрейс дает кое-какой новый и оригинальный материал, тем более важный, что кризис этот изучен явно недостаточно. Недостаточно выяснены не только его причины, но и конкретные показатели.

Страна не успела еще выйти из потрясений крестьянской революции начала XVII в., как в ней начала намечаться передвижка хозяйственных центров, передвижка населения, вызвавшая [17] упадок старых районов при слабом на первых порах подъеме новых. В основе кризиса лежала хищническая политика помещиков-крепостников, истощавших силы крестьянской массы, обрекавших колонии на поток и разграбление и тем подрывавших базу, на которой покоилась экономика ряда областей.

Начиная со второй четверти XVII в. все явственнее становились признаки разорения Поморья, отлива отсюда жителей. Пустели деревни, безлюдели крестьянские дворы, население “брело розно”. “Пить и есть нечего и кормятся христовым именем”. Ряд неурожайных лет в начале 40-х годов довершил упадок. Царские чиновники сообщали из северных городов, что “многие оскуделые крестьяне от правежу бегают с женами и детьми по лесам, и пашня у них яровая не пахана”, что крестьяне “хотят бежать в сибирские города и по иным городам”.

Падают и крупнейшие торговые центры, пункты связи с Европой. Число дворов двинской группы — Холмогор и Архангельска — с 744 в 40-х годах дошло до 645 дворов в 70-х годах. Единственное в XVII в. “окно в Европу”, Архангельск, продолжало все же сохранять свое положение крупнейшего центра связи с Западом. Несмотря на отдаленность и неудобства географического расположения на далеком Севере, у скованного большую часть года льдами выхода к морю, Архангельск привлекал к себе иностранцев тем, что сообщение через него было связано с уплатой незначительных пошлин по сравнению с путем в Россию через Балтийское море.

Однако Москва, прогнанная с Балтийского моря в результате Ливонской войны, не порывала связей с Балтикой, да стороне которой были географические преимущества.

Во второй половине XVII в. население возвращалось обратно к Балтийскому морю.

Резко определившееся истощение пушных богатств Сибири ослабило экономические позиции Архангельска, в оборотах которого пушной торг занимал существенное место. Зато растут тяготеющие к Балтике посады северо-западной цепи: Углич, Тверь, Торжок, Старая Русса, Новгород и наконец Псков — важнейший город этой окраины, головной пункт всей цепи.

Путевые впечатления Стрейса отлично иллюстрируют указанные сдвиги. “Октября 20-го мы пересекли границу Московии в деревне Печоры, там хорошее пастбище, и держат много коров... Эта деревня богаче многих городов этого края” (стр. 146). “Псков — большой город, добрых два часа в окружности” (стр. 147). А вот как Стрейс описывает дорогу из Пскова в Новгород: “Это путешествие было веселее и приятнее, чем через Лифляндию, потому что тогда мы должны были ехать дремучими лесами и болотами, а теперь проезжали хорошими пастбищами, нивами, конопляными и льняными полями” (стр. 148).

Отмечая, что в результате московского завоевания новгородская торговля упала, Стрейс тут же прибавляет: “но не заглохла, [18] ибо в настоящее время в нем собираются купцы, преимущественно из Гамбурга, Любека, Швеции и Дании, которые прибывают из реки Невы до самого Новгорода. Торговля идет зерном, ячменем, льняным и свекловичным семенем, мехами, коноплей, льном, в особенности юфтью” (стр. 148). Торжок “весьма населен и красив” (стр. 151). Чрезвычайно интересны наблюдения Стрейса и во время путешествия по Волге. Перед читателем проходит вся панорама этой важнейшей водной артерии. Тут и Нижний-Новгород с канатными дворами, и красивые села и пажити, а кое-где и города между Нижним и Казанью.

Дальше — Козьмодемьянск, где население промышляет изготовлением и продажей саней, корзин, кошелей, ведер, ковшей, кувшинов и бочек. Этот промысел, говорит Стрейс, весьма доходен, что не мешает Козьмодемьянским жителям жить бедно и плохо.

Вот две недавно отстроенные деревни у Соляной горы. Здесь много соляных котлов и сковородок для выварки соли, тут же добываемой. Соль отправляется “большими грузами вверх по Волге, по направлению к Москве. Добыча соли дает работу многим людям и способствует развитию большой торговли”.

В то время эти места еще не были окончательно усмирены. Колониальные завоевания включили всю Волгу в состав Московского государства. Но волнения националов еще продолжались, беглые крестьяне собирались в казацкие отряды и тревожили своими нападениями купеческие караваны, войсковые отряды. Стрейс подчеркивает, что плавание по Волге не безопасно из-за нападений донских казаков (стр. 182). Стрейс обратил внимание, что Чебоксары сильно укреплены, в них увеличенный “по случаю бунта казаков” (т. е. разинцев) гарнизон (стр. 184). У впадения реки Усы в Волгу тоже неспокойно: “Здесь весьма опасно проезжать из-за разбойников, которые скрываются в кустарниках и, завидя кого в горах, быстро нападают на него” (стр. 189). В Саратове также военная обстановка: “В нем живут только московский воевода, стрельцы, назначенные для защиты от казаков и калмыцких татар” (стр.190—191). Приехав в Астрахань, Стрейс вводит нас в обстановку большого города на стыке с азиатским Востоком — города, где кипит торговая жизнь, куда приезжают представители различных национальностей Азии и Европы.

И хотя в описании путешествия по Волге Стрейс во многом следует за Олеарием, раньше проезжавшим здесь, но целый ряд деталей говорит за то, что, используя готовую канву, Стрейс вносит здесь значительный материал непосредственных, личных впечатлений и наблюдений.

V

Особый, самостоятельный интерес представляют страницы путешествия Стрейса, посвященные движению Разина. Мимо них не пройдет ни один исследователь этого движения. Хотя Стрейс ненавидит Разина и возглавленное им движение, но [19] классовая ненависть не помешала ему сделать ряд ценных и правильных наблюдений. Значение этих наблюдений тем более велико, что они принадлежат человеку, попавшему в самый водоворот событий и передавшему свои непосредственные впечатления от виденного и слышанного. Страницы, посвященные разинскому движению, наиболее ценны. Мы располагаем довольно скудным запасом источников о разинщине. Тем большее внимание должны привлечь к себе данные записки.

Рассказ Стрейса о разинщине выигрывает по сравнению с записками других иностранцев, пользовавшихся для описания разинщины либо официальными правительственными сообщениями (Томас Ньюкомб), либо изложением событий у Стрейса (Койэт, автор “Посольства Кунраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу”), либо дающих мало конкретного материала и много рассуждений (Шурцфлейш), либо передающих только отдельные разрозненные моменты из истории движения (Рейтенфельс).

Поэтому неправильным представляется мнение т. Б. Тихомирова о незначительной ценности записок Стрейса в части, касающейся “разинщины” (Б. Тихомиров, Источники по истории разинщины, “Проблемы источниковедения”, сб. 1, 1933, стр. 64.), и уж совершенно неосновательно уверяет т. Тихомиров, будто “Стрейс выдвинул и развил легенду о том, что Разин мстил царскому правительству за своего брата, якобы повешенного за нарушение дисциплины во время похода 1665 г. в Малороссии” (Там же, стр. 65.).

Как раз наоборот. Излагая эту легенду, Стрейс прибавляет: “Это принято считать причиной его недовольства или, вернее, поводом к его варварским жестокостям. По это неверно, что следует из того, что он выступает с оружием не только против царя, но и против шаха персидского, который не причинил ему ни вреда, ни несправедливости” (стр. 202).

Движимый классовой ненавистью Стрейс изображает Разина как грабителя. Однако и враг не мог не заметить в “разинщине” ее истинных классовых целей. Характерна в этом смысле речь Разина к перешедшим на его сторону: “За дело, братцы! Ныне отомстите тиранам, которые до сих пор держали вас в неволе хуже, чем турки или язычники. Я пришел дать всем вам свободу и избавление, вы будете моими братьями и детьми” (стр. 204).

Недаром “после этих слов каждый готов был идти за него на смерть и все крикнули в один голос: “Пусть он победит всех бояр, князей и все подневольные страны” (стр.204). Такова истинная антидворянская, антифеодальная программа движения.

Именно в этом отмечаемые Стрейсом корни огромной [20] популярности движения в крепостном крестьянстве и в других слоях эксплуатируемой массы. “Глупый народ, — пишет Стрейс, — начал роптать и высказывать похвалы разбойнику, и во всех городах этой местности начались такие волнения, и каждый миг приходилось со страхом ждать ужасного кровопролития. “Восстань, восстань, народ!” — кричали даже стрельцы.— “К чему нам служить без жалования и идти на смерть? Деньги и припасы истрачены. Мы не получили платы за годы, мы проданы и преданы” (стр. 204).

Вот почему войска контрреволюции массами переходили в революционный стан (стр. 202), а “весь простой народ склонился к нему (Разину. — А. Г.), стрельцы нападали на офицеров, рубили им головы или передавали их совсем флотом Разину”. Недаром воевода Прозоровский “весьма дивился, не ведая, где он (Разин.— А. Г.) в столь короткое время собрал такую большую силу, ибо у него оказался флот из 80 новых судов, на каждом две пушки и множество войска” (стр.203). “Сила его (Разина. — А. Г.) росла день ото дня, и за пять дней его войско увеличилось от 16 тыс. до 27 тыс. чел. подошедшими крестьянами и крепостными, а также татарами и казаками, которые стекались со всех сторон к этому милостивому и щедрому полководцу” (стр. 204).

Солдаты флота князя Львова восстали, убили офицеров, “объявили, что они за казаков и передали суда в руки Стеньки Разина не иначе, как заранее в том столковавшись” (стр. 208). По образному, абсолютно справедливому замечанию Стрейса, “пламя восстания разбросало во многих местах свои искры” (стр. 209). Даже там, где пока господствовала контрреволюция, она чувствовала себя весьма неуверенно. Еще Разина нет в Астрахани, а феодалы уже не знают, на кого можно положиться, уже “слышно было здесь и там о разных мятежных сговорах, большей частью тайных” (стр. 206), уже наместник потерял всякую власть и, скрепя сердце, молча выслушивает всякие оскорблениям (стр.208), а дворяне заняли места “простых солдат”, будучи не уверены в рядовых стрельцах (стр. 206).

Трудно переоценить значение этих наблюдений, правдивость которых нельзя заподозрить тем более, что они записаны человеком, ненавидевшим крестьянскую войну. Приведенные места рисуют огромную силу восставших, их пестрый национальный состав, колоссальный размах движения, поднявшего всех, кого угнетал и эксплуатировал феодально-крепостной строй.

Дошло до того, что “господа, надев дешевое, плохое платье, покидали жилища и бежали в Астрахань”. С дворянами расправа была беспощадной: их убивали, топили в Волге, головы убитых помещиков крестьяне в мешках приносили к Разину в знак своей верности.

Изображая Разина кровожадным зверем, Стрейс принужден отметить в нем ряд положительных черт. Разин “держался скромно”, его “нельзя было бы отличить от остальных” (стр. 200) его [21] соратников. Зато по отношению к представителям господствующих классов он вел себя совсем иначе. “Держал он себя по отношению к персидскому королю с таким высокомерием, как будто сам был царем” (стр. 205), он придерживался порядка и сурово преследовал проявления недисциплинированности (стр. 202). Разин возмутился, когда Прозоровский предложил ему выдать перешедших на сторону революционной армии “слуг его величества”, и с негодованием отверг это предложение, сказав: “Должен я предать своих друзей и тех, кто последовал за мной из любви и преданности” (стр. 203). Чувство большого внутреннего достоинства сквозит в его ответе Прозоровскому, посмевшему делать Разину “предписания, как своему крепостному, когда я рожден свободным” (стр. 203).

“Кровожадность” Разина имела определенную классовую направленность и касалась “по большей части начальников”, а не “простого народа” (стр. 208).

Любопытно, что в отличие от других крестьянских войн феодально-крепостной эпохи разинщина не была облечена в оболочку монархической идеологии. По свидетельству Стрейса, Разин “не хотел носить титула, сказывая, что он не пришел властвовать, но со всеми вместе жить, как брат” (стр. 205).

Койэт, автор описания посольства Кунраада фан-Кленка, рассказывает, будто Разин снарядил две лодки, посадил в одну из них юношу, которого выдавал за покойного царского наследника Алексея Алексеевича, бежавшего от бояр, а в другой лодке, утверждал Разин, находится патриарх Никон. Таким агитационным приемом Разин привлек якобы на свою сторону массу (“ Посольство Кунраада фан-Кленка”, стр. 453—454.). Если и верно это утверждение Койэта, то оно все же не нарушает основного вывода: “монархизм” у Разина не играл значительной роли.

Если к восстанию примкнули все низы феодального общества — крепостные крестьяне, казаки, националы, эксплуатируемый люд приволжских городов, — то против крестьянской войны ополчились общественные верхи, без различия национальности, сословий. Не только аппарат крепостнического государства, но персидский шах, польские и немецкие офицеры, шотландские дворяне, английские и голландские капиталисты, немецкие лейтенанты и прапорщики — все поднялись на подавление восстания, добровольно предложили услуги феодальной контрреволюции, (Стрейс, стр. 207, см. также письмо капитана Бутлера). Не даром ненависть разинцев была обращена и против иностранных гостей.

Стоит прочитать письмо капитана Бутлера, чтобы почувствовать всю силу его диктуемой классовыми интересами ненависти к движению, страх перед размахом борьбы угнетенной массы, неуверенность в представителях этой массы, находившихся на царской военной службе, их готовность восстать при малейшей возможности. [22]

Достаточно было одному полковнику попробовать убеждать солдат “отступиться от казаков как мятежников и верно защищать город”, чтобы получить ответ, “чтобы он заткнул свою глотку” (стр. 361). Другие офицеры были убиты восставшими. Исключение делалось, по свидетельству Бутлера, только для персов, о которыми обращались более милостиво (стр. 366). Бутлер не может объяснить этого явления, но, невидимому, оно мотивируется указываемым Стрейсом желанием Разина заключить союз с восточными ханствами, чтобы объединенными силами выступить против Москвы (стр. 209, 269).

Как видим, записки Стрейса, при всей необходимости строго критического подхода к ним, заслуживают нашего внимания. В живой и легкой форме они дают дополнительный материал для понимания ряда существенных исторических вопросов.

Не случайно буржуазно-дворянская историография мало занималась и мало использовала “путешествия” Стрейса. Дело тут не только в том, что он не всегда оригинален и прибегал к заимствованиям. Буржуазная историография сознательно игнорировала изучение крестьянских войн. Поэтому буржуазные историки, широко используя “сказания иностранцев о Московском государстве”, оставляли Стрейса в тени. Тем важнее сейчас сделать рассказ Стрейса о разинщине достоянием широкого круга читателей.

То же можно сказать и об истории угнетенных народностей.

Историю народов СССР начали писать только после Октября. Буржуазно-дворянская историография подходила к тем, кого она вслед за колониальными завоевателями называла “инородцами”, как к объекту “культурнической миссии великорусского племени”, лишала их права на самостоятельное существование, игнорировала их в своей великодержавной шовинистической науке. И тут записки Стрейса вносят нечто свое, свежий бытовой материал, живо изложенный наблюдательным путешественником.

Предлагаемая вниманию читателя книга представляет собой не только занимательное чтение, но и значительный интерес как исторический документ.

Текст воспроизведен по изданию: Ян Стрейс. Три путешествия. М. ОГИЗ-Соцэкгиз. 1935

© текст - Гайсинович А. 1935
© сетевая версия - Тhietmar. 2005
© OCR - Abakanovich. 2005
© дизайн - Войтехович А. 2001 
© ОГИЗ-Соцэкгиз. 1935

быстро привезли . Какие детские ролики купить.