Адам Олеарий. Описание путешествия.. Ч. VII-XIX.

АДАМ ОЛЕАРИЙ

ОПИСАНИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ ГОЛШТИНСКОГО ПОСОЛЬСТВА В МОСКОВИЮ И ПЕРСИЮ

VII

(Книга I, глава 8)

Как русские справляют свой Новый год

1 сентября русские торжественно справляли свой Новый год. Они ведь считают свои годы от сотворения мира и уверены, подобно некоторым старинным еврейским и греческим писателям, с которыми и иные наши ученые согласны, что мир начался осенью. Я не намерен излагать причины этого убеждения. Об этой причине говорят Альфонс Тостат, Госпиниан, Кальвизий и Ориган, которые все того же мнения.

Московитский год в то время (в год по Р. X. 1634) был 7142. Русские, приняв от греков веру, захотели последовать им и в их летосчислении.

Греческая и восточные церкви утверждают, что они придерживаются хронологии Никифора; они насчитывают от начала мира до Рождества Христова 5508 лет, хотя Никифор и считает всего 5500 лет. Если теперь причислить сюда тогдашнюю цифру года от Р. X., а именно 1634, то получится 7142. Таким образом нынешний 1654 год пишется московитами и греческими христианами 7162. Мы же, согласно истине библейских рассказов о создании мира в 3949 г. до Р. X., должны считать теперь 5603 г.

Процессия, которую устроили русские, справляя этот праздник, была очень красива на вид. На кремлевской площади собрались более двадцати тысяч человек, молодых и старых. На верхнюю площадь вышел патриарх со всем клиром, с почти 400 попов в священническом убранстве, [55] с очень многими хоругвями, иконами и раскрытыми старыми книгами. Они вышли из церкви, лежащей по правую руку, если подниматься вверх. Его царское величество, со своими государственными советниками, боярами и князьями, вышел с левой стороны площади. Великий князь с обнаженной головой и патриарх в епископской митре, оба поодиночке, выступили вперед и поцеловали друг друга в уста. Патриарх также подал его царскому величеству, чтобы тот мог приложиться, крест, с пядень длиною, осыпанный большими алмазами и другими драгоценными камнями. Затем он во многих словах произнес благословение его царскому величеству и всей общине, а также пожелал всем счастья к Новому году. Народ кричал в ответ: “Аминь!” Тут же стояло бесчисленное количество русских, державших вверх свои прошения. Со многими криками бросали они эти прошения в сторону великого князя: потом прошения эти собирались и уносились в покои его царского величества. Затем, в чинной процессии, каждый опять вернулся на свое место.

VIII

(Книга I, глава 9)

 

О первой тайной аудиенции, а также о том, каков был выезд татарских послов.

О рождении великокняжеской дочери

3 сентября некоторых из шведских господ послов: г. Гилленшерну, г. Буреуса и г. Спиринга, коих поручение совпадало с нашим делом (остальные господ послы, как-то: г. Филипп Шейдинг и полковник Генрик Флеминг, были посланы только по делам короны шведской), повели к публичной аудиенции с тем же великолепием, как наших послов. Так как и они просили, чтобы им разрешили прийти на тайную аудиенцию 61 одновременно с нами, то просьба эта была уважена. Итак, 5 того же месяца мы вместе с ними, с обычным великолепием, совершили свой выезд. Их повели через верхнюю площадь Кремля налево (через помещение, которое, как и в день публичной аудиенции, было полно старых осанистых мужчин, сидевших в золотых платьях и высоких шапках) в комнату для тайной аудиенции. В этой комнате сидели четыре лица, коим было поручено дать нам тайную аудиенцию, а именно два боярина и два канцлера [дьяка] — все одетые в весьма великолепные одежды: их кафтаны были из золотой парчи и широко вышиты очень крупным жемчугом и драгоценными камнями; большие золотые цепи крестообразно висели у них на груди. У каждого боярина на голове находилась шапочка (вроде наших калотт), вся вышитая крупным жемчугом, с драгоценным камнем на верхушке. Двое других [т. е. дьяки] сидели в обычных высоких черных лисьих шапках. Послы были любезно приняты ими и приглашены сесть с ними рядом. Бояре сидели сначала на высшем месте, а именно позади в комнате у окна, где боковые скамейки сходились углом. Послов же посадили сзади у стены, а два канцлера заняли свои места спереди, напротив послов, на скамейке без спинки (каковые скамейки в России общеупотребительны). Посреди этих [56] усевшихся здесь господ стал и тайный его царского величества переводчик Ганс Гельмс. Что же касается наших людей и приставов, которые привели послов в комнату, то они должны были выйти в сени, за исключением двух секретарей и двух толмачей, которые, наряду с русским писцом, остались стоять здесь, для записи протокола.

Едва господа уселись, как высший боярин задал вопрос: “Достаточно ли снабжены господ послы едою и питьем и другими необходимыми вещами?” Когда выражена была благодарность за хорошее угощение и за изобилие всего, они встали, обнажив свои головы, и первый начал говорить: “Великий государь царь и великий князь (далее следовало чтение всего титула, после чего все опять сели) велит сказать вам, королевским и княжеским послам, что он приказал перевести грамоты на русский язык, прочел их, да и вашу устную речь прослушал в публичной аудиенции”.

Затем начал говорить второй (опять приподнимаясь, как и предыдущий): “Великий государь и проч. желает королеве шведской и князю голштинскому всякого благополучия и победы над их врагами и дает вам знать, что королевские и княжеские грамоты им прилежно [57] читаны и что их мнение им из грамот узнано”.

Третий сказал с подобными же церемониями: “Великий государь и пр. узнал из грамоты, что вам в том, что вы будете говорить, надо иметь веру. Это и будет сделано, и его царское величество дает вам ответ”.

Четвертый сказал: “Его царским величеством они отряжены; чтобы узнать, каковы будут предложение и просьба послов”. Затем он прочитал имена тех лиц, которые назначены его царским величеством к участию в тайной аудиенции. Это были:

Наместник тверской князь Борис Михайлович Лыков Оболенской.

Наместник новоторжский Василий Иванович Стрешнев.

Два думные дьяка, а именно:

Иван Тарасович Грамотин, хранитель печати и обер-канцлер, и

Иван Афанасьевич Гавренев, подканцлер.

По прочтении всех этих имен все опять поднялись с мест, и королевский шведский посол г. Эрик Гилленшерна начал по-немецки, от имени ее величества королевы шведской, благодарить за то, что его царское величество допустил их на тайную аудиенцию, затем он прочитал свое предложение, или пропозицию, изложенную на листе бумаги. Когда после этого перешли к чтению еще и нашей пропозиции, оказавшейся несколько более длинною, а советникам показалось, что время уже затянулось, то они потребовали [58] передачи обеих письменно изложенных пропозиций и пошли с ними наверх к его царскому величеству. Послы тем временем оставались одни в комнате для тайной аудиенции.

Тут наши приставы и некоторые из людей свиты вновь вошли к послам. Немногим более чем через полчаса явился один подканцлер с сообщением: на этот раз с нас достаточно: мы можем опять ехать домой; пропозиции будут немедленно переведены, и тогда нам будет дан ответ. И вот мы опять поехали на наше место.

12 того же месяца три татарские посла, без всякой пышности, ездили представляться. Они были посланы черкасским принцем 62, вассалом его царского величества. За ними бежали 16 прислужников. Они поехали в Кремль в красных кафтанах из грубого сукна, но вернулись в кафтанах из шелкового дамаста 63, красных и желтых, подаренных им великим князем.

Такие посольства, как говорят, присылаются ежегодно как этими, так и другими татарами, хотя никаких важных предложений они и не делают. Приезжают они больше всего ради одежды и подарков, зная, что всегда им дадут чего-нибудь.

15 того же месяца прибыли пристава и сообщили, что в предыдущий день великая княгиня разрешилась от бремени дочерью, которая уже крещена и названа Софиею 64. Русские вообще не оставляют своих детей долго некрещеными, да и не устраивают на крестинах такого торжества и пиршеств, как в Германии. Говорят, патриарх был крестным отцом, как у всех прочих детей великого князя. И мы должны были участвовать в этой радости: “корм”, или провиант наш, в этот день был удвоен.

IX

(Книга I, глава 10).

О встрече турецкого посла

17 того же месяца под Москву прибыл турецкий посол 65. Его встретили с очень большим великолепием шестнадцать тысяч человек конницы. В этом большом войске можно было сосчитать не более шести штандартов. Первый, принадлежавший лейб-компании, был из белого атласа с изображением на нем двуглавого орла с тремя коронами, окруженного лавровым венком с надписью:

“Virtute supero” (т. е. “доблестью побеждаю”). Далее были три синих с белым, с изображением на одном — грифа, на другом — улитки, на третьем — руки с мечом. Далее еще один из красного дамаста, изображавший двуликого Януса, и наконец красный, без изображения. Мы предположили, что такие эмблемы и знаменательные изображения были помещены [на штандартах] по указанию немецких офицеров, выступавших под Смоленск. Сами русские очень неискусны в изобретении таких вещей. Перед каждым штандартом ехали волынщики и литаврщики, а перед лейб-штандартом — шесть трубачей, которые, по-своему, трубили что-то веселое. Некоторые из русских князей ехали на статных персидских, польских и немецких лошадях, хорошо убранных и разукрашенных; среди этих лошадей находились [59] и десять великокняжеских, увешанных большими серебряными цепями, о которых упомянуто при описании нашего въезда.

Некоторые из нас составили, вместе со шведами, отряд в 50 человек и выехали, с шведским маршалом высокоблагородным Вольф-Спаром во главе, за милю навстречу туркам, чтобы посмотреть на них. Когда турок нас увидел, то пристально стал вглядываться в нас, как и мы в него. С добрую милю мы ехали рядом с ним и осматривали его свиту и поезд, которые были таковы:

Спереди ехали 46 стрельцов, обвешанных луками, стрелами и саблями.

Далее следовал пристав в золотом парчовом кафтане.

За ним — 11 лиц в красных бархатных кафтанах. Это были частью турецкие, частью греческие купцы, частью греческие духовные лица.

Затем — маршал посла, один.

За ним — 4 стрелка-телохранителя с луками и стрелами.

Потом — в очень красивых одеждах два камеръюнкера.

За ними следовал сам посол.

Он был среднего роста, с желтоватым лицом и с черною как уголь округленною бородою. Нижний кафтан его был из белого атласа с пестрыми цветами, верхний же кафтан из золотой парчи, подбитой рысьим мехом. На голове как его, так и всех его людей были белые чалмы. Таково, впрочем, обычное убранство в одежде турок.

Он сидел в плохой белой деревянной русской повозке, которая, однако, была покрыта очень дорогим золототканым ковром.

За ним шли более 40 багажных телег, в каждой из которых сидели слуги, по одному или по двое.

Когда они находились всего в четверти мили от города, и посол предположил, что русские, имеющие его встретить, уже недалеко, то они сошли с телег, и посол сел на прекрасную арабскую лошадь. Когда он проехал расстояние выстрела из мушкета, ему навстречу, как это обычно, выехали два пристава с великокняжескими лошадьми; они до тех пор оставались на лошадях, пока посол первый не слез с лошади. Зато и турки, несмотря на снимание русскими шапок при названии ими имени великого князя, оставили свои чалмы, по способу и обычаю своей страны, на головах, да и вообще не показали никакого знака почтения.

Приняв посла, русские опять быстро сели на лошадей, и хотя и турок не медлил и старался сесть, если не раньше, то хоть одновременно, однако ему доставлена была лошадь очень высокая и такая нравная, притом с высоким русским седлом, что ему пришлось много повозиться, пока он взобрался. Когда он, наконец, не без опасности (лошадь несколько раз старалась лягнуть его), сел на лошадь, приставы повели его, поместив его по середине между собою, на посольский двор, который только что был отстроен. Доставив посла на место, двор крепко заперли и заняли сильною стражею.

На время этого въезда наши послы охотно зашли бы к шведским, которые их приглашали к себе: ведь посольский двор находился близ помещения шведских послов, из которого можно было смотреть во двор [60] турок. Однако, государственный канцлер попросил господ [послов], чтобы они согласились хоть этот единственный день, ради известных причин, провести дома.

19 того же месяца мы имели, вместе с королевскими шведскими послами, вторую тайную аудиенцию.

Х

(Книга I, глава 11).

О поезде турок к первой публичной аудиенции, далее: о поезде греков к аудиенции, и как мы передали грамоту от его светлости курфюрста саксонского

23 сентября турецкого посла в следующем порядке повели к публичной аудиенции.

Спереди ехали 20 казаков на белых великокняжеских лошадях. Далее следовали турецкие и греческие купцы, а за ними несли подарки, а именно:

20 кусков золотой парчи. Их несли, по одному куску, 20 русских, шедших гуськом.

Золотой крест, с палец длиною, осыпанный алмазами и лежавший на серебряном блюде.

Хрустальный кувшинчик, оправленный в золото и украшенный драгоценными камнями.

Пояс для сабли, шитый золотом и украшенный драгоценными камнями.

Очень большая жемчужина, лежавшая на блюде, на красной тафте.

Два наголовья [для лошадей], с очень искусно приготовленною переднею и заднею отделкою.

Две попоны, шитые золотом и жемчугом.

Большой алмазный перстень, на блюде.

Рубин, величиною почти с рейхсталер, оправленный в золото.

Скипетр формы приблизительно такой же, как турецкий “пустеан”.

Далее ехали четыре пары турок, затем два молодых красиво одетых челов., которые несли перед послом верительные грамоты на длинных красных шелковых платках; они были, в сложенном виде, длиною с локоть.

Греческие духовные лица не присутствовали при этом поезде. Им 28 того же месяца дана была особая аудиенция. Два старых русских попа, верхом на лошадях, проводили их в Кремль, где многие попы сопровождали их на аудиенцию.

Их подарки были:

Шесть частью вызолоченных блюд со святыми мощами.

Золототканая и шитая жемчугом священническая риза. Позолоченную покрышку для ризы несли за нею.

Наголовье для лошади, украшенное драгоценными камнями.

Два куска золотой парчи.

Другая риза.

Кусок серебряного тобину 66 [парчи] с золотыми цветами.

Далее следовали греки в коричневых камлотовых 67 кафтанах, с вышеуказанною свитою из русских монахов и попов. Перед ними несли епископский посох.

У наших послов имелась и грамота от его светлости курфюрста саксонского к его царскому величеству. Так как сочтено было желательным представить эту грамоту его царскому величеству в [61] публичной аудиенции, то для этой цели русскими назначен был день св. Михаила 68. В этот день грамоту перед послами нес высокоблагородный Иоганн Христоф фон Ухтериц на желтой с черным тафте. Великий князь принял эту грамоту очень любезно и спросил: “Как поживает курфюрст Иоанн Георг 69?”. Когда было сообщено о здоровье его курфюршеской светлости, он далее сказал, что жалует послов кушаньем со своего стола. После этого нас опять проводили домой. Мы вполне приготовились к тому, чтобы получить это кушанье с великокняжеского стола, отложили наш обед до 2 часов пополудни, но напрасно: пришлось-таки велеть ставить на стол обычные наши блюда. Около 3 часов пришли в обычном порядке русские, доставили нам двойное количество напитков, но извинились относительно еды, что она не могла быть приготовлена так быстро; они нас спросили, не желаем ли мы лучше получить деньги вместо кушаний. Так как мы, однако, отказались, то на следующий день “корм” (или провиант) был дан в сырых материалах в двойном количестве. Как один из наших добрых друзей нам сообщил, до сведения царя дошло, что мы многие кушанья и блюда, в первый раз нам пожалованные, в тот же самый день, когда мы их получили, разослали другим лицам. Впрочем, надо заметить, что это совершенно обычно, чтобы из означенных пожалованных блюд, если их нельзя все съесть в тот же день, кое-что рассылали добрым друзьям, чтобы и их приобщить к [царской] милости.

XI

(Книга I, глава 12)

О большом русском празднике, далее:

о нашей третьей, четвертой и пятой, или последней, тайных аудиенциях и об отпусках шведских господ послов.

1 октября у русских справлялся большой праздник 70, в который его царское величество со своими придворными и патриарх со всем клиром вошли в стоящую перед Кремлем искусно построенную Троицкую церковь, которую немцы зовут Иерусалимскою. Перед Кремлем, на площади с правой стороны, находится огороженное место вроде круглого помоста, на котором стоят два очень больших металлических орудия: у одного из них в диаметре локоть. Когда они теперь в процессии подошли к этому помосту, великий князь с патриархом одни взошли на помост. Патриарх держал перед царем книгу в серебряном переплете, с рельефною на нем иконою; царь благоговейно и низко кланялся этой иконе, дотрагиваясь до нее головой. Тем временем попы, или священники, читали. После этого патриарх опять подошел к царю, подал ему для целования золотой с алмазами крест, длиною с добрую руку, и приложил тот же крест ко лбу и обоим вискам его. После этого оба пошли в означенную церковь и продолжали свое богослужение. В эту же церковь направились и греки, которых русские охотно допускают в свои церкви, так как и они греческой веры; других исповеданий единоверцев своих они совсем не терпят в своих церквах. Для участия в той же процессии [62] находилось здесь бесчисленное множество народа, который поклонами и крестным знамением выказывал свое благоговение.

8 октября мы, вместе с шведскими господами послами имели третью тайную аудиенцию с два часа подряд.

12 того же месяца его царское величество со своими боярами, [63] князьями и солдатами, т. е. в общем со свитою человек в 1000, отправился с полмили от города на паломничество 72 в какую-то церковь. Великий князь ехал один с кнутом в руке; за ним ехали бояре и князья, по 10 в ряд, представляя великолепное зрелище. Далее следовали великая княгиня с молодым князем и княжною в деревянной, разукрашенной резьбою, сверху обтянутой красным сукном, а с боков желтою тафтою — большой повозке, которую везли 16 белых лошадей. За нею следовал женский штат царицы в двадцати двух деревянных повозках, выкрашенных в зеленый цвет и также обтянутых красным сукном, как была обтянута и конская упряжь. Повозки были накрепко закрыты, так что внутри никого нельзя было видеть, разве если случайно ветер поднимал занавесы; мне как раз привелось испытать подобное счастье при проезде повозки ее царского величества, так что я увидел ее лицо и одежду, которая была очень великолепна. С боков шли более 100 стрельцов с белыми палками; они ударами разгоняли с дороги сбегавшийся отовсюду народ. Народ, который очень любит и уважает власти, все время с особым благоговением желал им счастья и благословлял их путь.

23 того же месяца мы, вместе со шведами, имели четвертую тайную аудиенцию, на которой было решено большинство дел.

28 шведские господа [послы] все вместе получили полный отпуск на публичной аудиенции. Их люди, по их приказанию, публично несли перед ними, когда они спускались из дворца, их рекредитивы. После этого, 7 и 10 ноября, они тремя партиями отбыли из Москвы вновь в Лифляндию и Швецию.

19 ноября мы имели пятую — последнюю — тайную аудиенцию, во время которой было сообщено, что его царское величество, по достаточном обсуждении вещей, на основании существующих трактатов, наконец высказался и решил: его княжеской светлости герцогу Фридерику шлезвигскому, голштинскому и проч., как своему другу, дяде и шурину 73, из особой любви, уступить в желательном деле, в котором до сих пор многим государям отказывалось, и разрешить, чтобы его послы через Россию могли съездить в Персию и обратно, с тем, однако, чтобы они теперь вновь вернулись в Голштинию и привезли оттуда подтвердительную грамоту его княжеской милости относительно статей договора.

После такого результата, которого мы добились многими предыдущими трудами и хлопотами, мы доставили себе всякого рода увеселения посещением некоторых добрых друзей: господа послы, а с ними и некоторые из нас, были у шведского г. резидента на крестинах, у г. доктора Венделина, царского лейб-медика, на свадьбе, устроенной им у себя на дому для нашего бывшего дорогого спутника по путешествию г. Гарлефф-Людерса; этот последний потом был при голштинском дворе в Готторпе учителем княжеских дочерей. Наконец, мы были и у г. Давида Рютца, знатного купца, на великолепном пиршестве. [65]

XII

(Книга I, глава 13)

О русской церковной процессии, а также о том, как крымские татары ехали к аудиенции

22 октября русские устроили большую, видную процессию к церкви, находящейся в городе недалеко от обыкновенного посольского двора. Тут участвовали и патриарх и великий князь. Можно было видеть следующее:

Путь от Кремля до церкви был уложен досками, спереди шли много продавцов восковых свеч и несколько человек, которые мели улицу метлами.

Далее шла самая процессия.

Спереди шел человек с умывательным тазом и полотенцем.

Далее несли три красных с белым знамени, почти вроде штандартов.

Затем — 61 поп в церковных облачениях.

Четырех херувимов несли на длинных палках.

Фонарь, также укрепленный на палке

Далее следовали 40 попов.

Крест с шарами на концах, утвержденный на палках, дважды крестообразно сложенных; его несли 8 попов.

За ним шли 100 попов и монахов, каждый нес икону.

Особенно большая икона, которую несли два челов.; она была завешана.

Затем следовали 40 попов.

Затем опять несли икону, обвешанную многими жемчужинами; ее несли три челов.

За нею опять икона

Четыре попа шли с пением.

Опять икона. Впрочем, все иконы были живописной работы и ни одной не было резной.

Обсаженный алмазами крест, длиною более четверти локтя, на блюде.

Две горящих свечи.

Далее шел патриарх в драгоценном святительском одеянии, под голубым балдахином. Два челов. вели его под руки.

Перед ним и по обе стороны шли более 50 попов и монахов.

За ними шел его царское величество пешком, под красным балдахином, сопровождаемый своими боярами и князьями.

За ним два челов. несли красный стул.

Лошадь великого князя вели под уздцы

В самом конце две белые лошади везли сани.

В такой процессии они отправились в вышеуказанную церковь, которая была построена и служила местом для ежегодных процессий вследствие того, что там как-то была найдена в земле икона Девы Марии.

12 декабря мы видели, как поехали в Кремль 72 крымских татарина, которые все именовали себя послами. Великий князь целых три часа сидел перед ними и сам выслушивал их просьбы Они разместились, по своему обычаю, на полу в аудиенц-зале и каждому из них, как нам рассказали, подано было по чаше меду. После этого двоим знатнейшим даны были кафтаны из золотой парчи, а другим из красного скарлату, а еще иным, по нисходящему порядку, кафтаны похуже, вместе с [66] собольими и другими шапками. Спускаясь из Кремля, они несли эти подарки, навесив их поверх своих костюмов.

Эти народы жестоки и враждебны. Они живут в обширных, далеко разбросанных местах к югу от Москвы. Великому князю у границ, особенно близ Тулы, они доставляют много вреда, грабя и похищая людей. Правда, раньше царь Феодор Иванович построил там в защиту от их нападений вал более чем на 100 миль, срубив леса и прокопав канавы; однако теперь мало от этого пользы. Они часто приезжают с подобными посольствами, но только для того, чтобы, подобно вышеупомянутым, забрать что-нибудь и получить подарки. Его царское величество в таких случаях не обращает внимания на расходы, только бы купить мир. Однако они хранят мир не дольше, чем им это кажется выгодным.

XIII

(Книга I, глава 14)

О последней публичной аудиенции

16 декабря нас опять с большим великолепием повели к публичной аудиенции. Так как ввиду снега и мороза, случившихся тогда, большие господа, по тамошнему обыкновению, ездят не верхами, а в санях, то послам были доставлены двое саней, прекрасно снаряженных: одни были везде внутри обиты красным атласом, другие — красным дамастом; сзади они были выложены шкурами белых медведей, а под медвежьими шкурами лежали прекрасные турецкие одеяла. Хомуты лошадей были вызолочены и обвешаны многими лисьими хвостами (таково величайшее украшение у знатных людей и даже в санях самого великого князя).

Каждый из приставов ехал в особых санях и с правой руки каждого посла. Перед аудиенц-залом, по-прежнему, встретили их двое вельмож, вышедших к нам навстречу. Они ввели послов к его царскому величеству, который сначала велел спросить через государственного канцлера: “Здоровы ли послы?”. После полагающегося ответа за ними поставлена была скамейка, на которую их просили присесть. После этого канцлер начал так: “Великий государь, царь и великий князь Михаил Феодорович, всея России самодержец и проч., велит вам, послам, сказать; что вы от его княжеской милости князя Фридерика голштинского были присланы к его царскому величеству с грамотами, которые в исправности приняты, равно как выслушаны вы, согласно вашему желанию, царскими боярами и советниками: князем Борисом Михайловичем Лыковым, Василием Ивановичем Стрешневым и думными дьяками: Иваном Тарасовичем 74 и Иваном Гавреневым. И после всего этого изготовлен и договор об известных вопросах и вами подписан. Точно также его царское величество получил через вас и грамоту от курфюрста Иоганна-Георга саксонского и содержание ее выслушал. Теперь же вам предстоит получить царские грамоты к князю Фридерику голштинскому и проч., равно как и к курфюрсту Иоганну-Георгу”. [67]

С этими словами канцлер передал, перед царским престолом, письма, которые послами должным образом были приняты. Затем великий князь поклонился, говоря: “Как будут послы у его курфюршеской светлости Иоганна-Георга и его княжеской милости герцога Фридерика, то пусть передадут им поклон”. После этого он, через канцлера, велел сказать, что жалует послов: дает им и их обер-офицерам и гофъюнкерам опять поцеловать свою руку. Когда это совершилось, нам вновь сообщено было о пожаловании нам кушаний со стола его царского величества. Послы обычным образом благодарили за оказанные им царские благодеяния и за доброжелательство, пожелали его царскому величеству долгой жизни, счастливого и мирного правления, и всему великокняжескому дому всяческого царского благоденствия; затем они попрощались и направились опять домой.

Через час получены были великокняжеские кушанья и напитки. Кушанья в 46 блюдах представляли собою, большею частью, вареные, жареные в растительном масле и печеные рыбы, кое-что из овощей и других печеных кушаний, причем мясного совсем не было, так как в то время был пост, обычный у них перед рождественским праздником. Этот обед был нам доставлен князем Иваном Львовым 75 совершенно тем же способом, как предыдущий, доставленный после первой публичной аудиенции.

После этого пришли к нам великокняжеские шталмейстер и погребщик, равно как и те, кто каждый раз доставлял кушанья и напитки в посольский дом, и просили подарков.

Шталмейстеру и погребщику, равно как и князю, дано было каждому по бокалу, другим же людям (их было 16) дано было всего 32 рубля, т. е. 64 рейхсталера.

На следующий день пришли приставы с двумя переводчиками, а именно Гансом Гельмесом, который был занят у его царского величества и бояр его во время наших секретных переговоров, и Андреем Ангелером, который всегда служил нам одновременно с приставами. Они справились, сколько нам нужно лошадей для обратного пути (расчет был сделан на 80 подвод или вольных лошадей). Переводчики также получили по большому бокалу, каковой дан был и старшему писцу в канцелярии. Разные бокалы были посланы и некоторым из вельмож, которые помогали нам в наших делах и все время выказывали добрую дружбу.

XIV

(Книга I, глава 15)

О нашей возвратной поездке в Голштинию, от Москвы до Новгорода

21 того же месяца наши приставы представили нам нового пристава, по имени Богдана Сергеевича Хомутова, который снова должен был доставить нас на шведскую границу.

Прислав на следующий день 80 подвод на посольский двор, приставы пришли и привели с собою писца из [царской] сокровищницы с 12 другими русскими; они принесли послам и их людям подарки его [68] царского величества, а именно несколько “сороков” соболей; в каждом “сороке” — 20 пар. Обоим послам дано было в общем 11 сороков хороших соболей. Офицерам, юнкерам, камер-пажам, фурьерам, повару и каретнику дано было каждому по “сороку” подкладочных соболей. Другим еще низшим служителям даны были кому две, кому одна пара. Писцу, который принес собольи шкурки, дан был бокал, а другим русским — 30 рублей.

Его царское величество также предоставил послам на волю, не желают ли они, ввиду предстоящего праздника Рождества и случившихся очень сильных морозов, еще несколько дней пробыть в Москве: несмотря, на отпуск, он ничего не имел против дальнейшего их пребывания. Так как, однако, послы стремились уехать, то мы собрались в путь.

Послы и некоторые из нас купили собственные сани, лучшие из которых стоили не более 3, или самое большее — 4 талера.

Имея в виду в будущем поехать в Персию, послы отправили вышеупомянутого корабельщика Михаила Кордеса 76, дав ему 6 человек помощников, в Нижний, в 100 милях за Москвою, чтобы он там построил судно, которое годилось бы для Волги и Каспийского моря.

После этого мы все-таки 24 декабря собрались в обратный путь. Около полудня прибыли приставы с несколькими стрельцами и двумя санями, в которых послы ездили на аудиенцию; послов опять в добром порядке вывезли за город, где мы попрощались с приставами, немцами и другими добрыми друзьями, проводившими нас на протяжении восьмушки мили. Затем каждый сел в свои собственные сани, и мы пустились в путь.

Весь этот день и следующую ночь мы ехали до Клина, деревни, лежащей в 90 верстах или 18 милях от Москвы. Отпраздновав здесь на следующий день проповедью наше Рождество, мы после полудня продолжали свой путь, путешествовали всю ночь и к утру, 26, прибыли под город Тверь, где нам — так как здесь первый ям — дали свежих лошадей, которых мы вечером впрягли; мы проехали в ночь 12 миль до Торжка. Отсюда мы на четвертый или — считая от нашего выезда из Москвы — шестой день 77, а именно 31 декабря, прибыли в Новгород, который считается в 110 немецких милях от Москвы. Русские лошади зимою, при одной кормежке, могут постоянной рысью пробежать 10 или 12 миль: впрочем, в России почти везде путь ровный.

XV

(Книга I, глава 16)

Путешествие через Нарву, Ревель, Пернов и Ригу

1 января 1635 г., по совершении богослужения, мы проехали дальше, до [деревни] Мокрицы 78, 36 верст. 2 сделали мы 32 версты до Зверина, 3 того же месяца 30 верст до Орлина, 441 версту до Заречья. Еще в ту же ночь сделали мы 4 мили до Лилиен-гагена, дворянского имения, лежащего в Ингерманландии и принадлежащего госпоже Екатерине Стопиэ, вдове Иоганна Мюллера, [69] бывшего шведского агента в Москве. Здесь нас хорошо угостили. 5 того же месяца мы сделали 7 миль до города Нарвы.

6 того же месяца багаж опять был отослан вперед, а послы со свитою последовали за ним на другой день. На третий день, 10 января, мы вновь достигли города Ревеля.

Здесь мы пробыли почти 3 недели и, так как дальнейшую поездку мы не могли совершить в Голштинию через Балтийское море, которое в данное время недоступно для судов, а также находили нежелательным оставаться всю зиму в бездействии в Ревеле, то мы решили возможно скорее продолжать наш путь сушею, через Пруссию, Померанию и Мекленбург. Вследствие этого большинство людей свиты были на особых условиях оставлены в Ревеле, на хлебах у господина Генриха Коза 79. Послы же вновь направились с 10 лицами 30 января из Ревеля, избрав ближайший путь через Ригу.

Первые наши две ночевки устроили мы в имении Кегель, где г. Иоганн Мюллер, покойный тесть мой, потомственный владелец Кунды и магистратский советник города Ревеля, хорошо угостил нас.

2 января мы прибыли в Пернов и были приняты здесь салютными выстрелами, во время которых Господь Бог (за что я всем сердцем должен благодарить Его) отвратил от меня большое несчастие. Из орудия, находившегося над воротами, выстрелили еще до нашего въезда; при этом оно наклонилось, и банник, забытый в жерле, близко надо мною ударился о переднюю стену, так что куски полетели вкруг моих саней, и я от гула выстрела более чем на полчаса оказался лишенным слуха.

Пернов — небольшой город. Имя свое получил он от реки, протекающей мимо него. Он лежит на Балтийском море, имеет довольно хороший замок. Главное занятие горожан — торговля хлебом. Король Эрик шведский в 1562 г. подчинил их своей власти. В 1565 г. город был занят поляками, а после них московитами, но в 1617 г. он снова достался шведам. В наше время там находилась и имела свою резиденцию вдовствующая графиня Магдалина фон Турн, рожденная графиня Гардек. К ней послы отпустили меня с двумя другими лицами, чтобы передать ее графской милости свой привет и предложить свои услуги, если бы она нуждалась в них для каких-либо дел в Германии. Что ее княжеской милости привет и предложение были приятны, явствовало не только из того, что она, с выражением глубочайшей благодарности, сама подала в трех больших бокалах для каждого из нас испанского вина, чтобы мы пили за здоровье нашего милостивейшего князя и государя и его послов (в то время как сама она наговорила много высокоразумных и глубокомысленных вещей про высокую славу его княжеской светлости, про похвальную цель нашего посольства, про национальность и религию русских — все с высокою рассудительностью, Причем речь ее лилась, исполненная особой прелести и величия), но прислала также двоих своих сыновей, их графские милости славных господ Христиана и Генриха, графов фон-Турн, с их гофмейстером Иоганном Липгардтом, из дворца на нашу квартиру, с поручением [70] засвидетельствовать господ послам уважение ее к его княжеской светлости. Послы оставили их к столу у себя в этот вечер. При этом молодые графы выказали особые, приличные их званию, но ввиду их юности еще не ожидавшиеся от них достоинства, а равно умение говорить.

На следующий день графиня прислала разной провизии, вместе с некоторыми письмами на имя своего господина свекра, старого графа фон Турн, и просила рекомендовать ее сыновей его княжеской светлости, герцогу голштинскому.

При отъезде нашем из города, наш хозяин не пожелал никакой платы за обед, так как ее милостью была доставлена почти вся провизия. Поэтому ему были подарены 20 рейхсталеров, за что он любезно благодарил. Но только что мы отъехали на милю от города, как нас догнал посланный им всадник, принесший деньги обратно и сообщивший, что подарок слишком мал. Поэтому мы отослали обратно нашего фурьера, велев ему доплатить еще 12 талеров, чтобы удовлетворить хозяина.

6 того же месяца мы въехали в Ригу и были хорошо приняты добрыми друзьями. На следующий день прибыл г. губернатор, чтобы посетить послов: он устроил 10 того же месяца большое пиршество, пригласив к нему нас с знатнейшими лицами из города. Нам дано было великолепнейшее угощение.

В эти дни разные добрые друзья приглашали нас, для привета, на пиршества, причем нас всячески увеселяли.

XVI

(Книга I, глава 17)

О поездке через Курляндию

13 февраля мы вновь собрались в путь из Риги. Отсюда же, вместе с нами, отправился в путь французский посол, писавший себя так: Шарль Таллеран 80, князь де-Шаль, маркиз д'Иссидевиль, барон баронств Марвиль и Бовиль, сеньор де-Гриколь. Этот последний был послан с Яковом Русселем от короля французского, в качестве посла к турку и к великому князю московскому. Его сотоварищ, однако, изменнически донес на него в Москве патриарху, обойденному разными кознями. Вследствие этого маркиз впал в немилость у великого князя, был сослан в Сибирь и три года оставался там в заточении. Когда, однако, узнаны были коварство и злоба Руссе-ля, старавшегося ссорить многих государей и подавлять тех, кто ему в этом мешал, а также, когда узнана была невиновность маркиза, то, после смерти патриарха, маркиза опять отпустили на волю. Находясь в темнице, маркиз, чтобы убить время, выучил наизусть первые четыре книги “Энеиды” Виргилия 81: он был в состоянии говорить стихи из этих книг с любого места, которое бы ему ни назначили. Это был человек лет 36, веселого нрава.

Наша поездка шла через Курляндию, и 14 того же месяца к полудню мы прибыли в Митаву, городок, лежащий в 6 милях от Риги; поздно вечером, пройдя еще 3 мили, мы подошли к деревне Доблен. Так как дело было ночью, то хозяин не [71] хотел нас принимать, полагая, что мы солдаты или цыгане, посетившие его несколько дней тому назад и плохо его наградившие. Он, однако, дал себя уговорить наконец, но дал нам в угощение только сыру, хлеба и кислого пива.

15 того же месяца проехали мы 7 миль до Фрауэнберга, где местный начальник (амтман), правда, не пустил нас в замок, но зато прислал добрую бочку пива в нашу гостиницу. Это маленький городок, принадлежащий полякам; здесь имеется собор на горе, вокруг которой живут каноники, имеющие хорошие доходы.

16 того же месяца мы опять проехали 7 миль до Бадарена 82 в польской области, где мы заехали к старому дворянину и ротмистру по имени Иоанну Амбод(ен)у. Он нас очень хорошо принял, продержал нас долго за полночь, угощая великолепными напитками, как-то: старым литовским медом, вином и пивом. Он так хорошо сошелся с послами, что побратался с ними (пил брудершафт). На следующий день он опять устроил к завтраку княжеское угощение, вывел к столу своих двух дочерей, которых он в предыдущий вечер не показывал, и велел весело бить в литавры. Он подарил одному из послов хорошее ружье, другому саблю, а сам получил от каждого на память по хорошим карманным часикам. Так как мы за завтраком засиделись за полдень, то в тот день проехали не более 4 миль до Гаффсгоффа, где мы, без еды, легли спать.

18 того же месяца мы прошли до деревни Ватцау 6 миль.

19 того же месяца до Мемеля — 6 миль.

Мемель — небольшой городок, лежащий у красивой бухты Балтийского моря и окаймляемый речкою Цанге; у него устроены окопы с четырьмя бастионами. Город, как говорят, построен в 1250 г. по Р. X., принадлежит Пруссии и курфюрсту бранденбургскому; в данное время его сильно охраняли шведы.

20 февраля мы отправились по гаффу до Свенцеля на расстоянии 3 миль, вечером сделали 5 миль до Булькапена и отсюда имели уже только 8 миль до Кенигсберга, куда с нашими санями мы благополучно прибыли 21. Так как снега было мало, то мы здесь прекратили нашу поездку на санях.

Среди других достойных замечания вещей мы здесь в прекрасно построенном курфюрстском дворце нашли великолепную библиотеку, которая, хотя и не ежегодно, пополняется, но содержится в хорошем порядке. Между прочим мы здесь видели хранилище, полное фолиантов и больших in-quarto, которые все были окованы в серебро. Среди них нам показывали книгу, которую маркграф Альберта Бранденбургский, первый прусский герцог, умерший в 1564 г., собственноручно написал: в ней он поучает сына своего, как тот, после его смерти, должен хорошо и по-христиански править государством. Над церковью находится большой прекрасный зал, длиною в 166 шагов и шириною в 30 шагов, с искусными сводами без средних колонн и подпорок.

24 того же месяца мы опять отправились в путь, с колясками и телегами, через пустыри и песчаные холмы до Эльбинг(ен)а, красиво построенного и хорошо украшенного [72] города, с домами, правда, не высокими и не роскошными, но красиво расположенными, при приличных улицах, с башнями, новыми валами и окопами.

27 февраля мы прибыли в Данциг. Здесь мы отдыхали свыше двух недель. В течение этого времени благородный совет принес нам хорошие подарки, а некоторые магистратские советники и знатные граждане почтили нас прекраснейшими пиршествами (из них лучшее было у господина Россова). Нас повели также на стоящий у рынка юнкерский двор, в высокий сводчатый зал, где обыкновенно знатнейшие граждане города увеселяются выпивкою. Они составляют оделенное прекрасными привилегиями братство, в которое они включили и господ послов, а также кое-кого из нас. Согласно их книге, в братстве состоят и некоторые лица из княжеских родов. Кто желает вступить в братство, должен для привета пить из большого позолоченного бокала, в который входит более кувшина вина; при этом говорится, что тот, кто выпьет все до дна, может унести бокал к себе домой. Говорят, некогда какой-то поляк, чтобы получить бокал, взялся за эту задачу и, действительно, выпил его до дна. Ему, согласно обещанию, позволили взять бокал на дом, но вскоре попросили его обратно, ссылаясь на то, что, правда, разрешено брать бокал с собою, но не разрешено сохранять его у себя. Они проводили нас и в свой арсенал, который очень хорошо устроен, снабжен обильно всякой амуницией и ружьями, и в таком прекрасном порядке, что прямо приятно смотреть на него.

16 марта мы вновь собрались в путь и 25 прибыли в красивый город Штеттин.

29 того же месяца, а именно в день Св. Пасхи, мы прибыли в Росток, а 30 в Висмар. Эти на последнем месте названные города, лежащие близ нас и достаточно известные по другим писателям, как-то: Касперу Шульцу 83, Генпебергеру, Цейлеру и иным, нет нужды описывать подробнее.

В последнее число марта месяца мы прибыли в княжеский замок Шёнберг. Здесь родители нашего милого спутника Иоганна Альбрехта фон Мандельсло любезно приняли нас и великолепно угостили. Они же оказали, и мне в особенности, большие почет и благодеяние, так как со мной тут произошел несчастный случай, и я должен был, после отъезда послов, остаться здесь лежать еще несколько дней.

Отсюда поездка 1 апреля шла на Любек, а потом на Аренсбёк. Здесь его княжеская милость герцог Иоахим Эрнст шлезвиг-голштинский велел привезти послов в карете, запряженной шестеркою, в замок; тут он пригласил их и 3 человек из нашей среды к столу. В уважение к нашему милостивейшему князю и государю нас очень хорошо приняли и угостили.

На следующее утро, после хорошего завтрака, его княжеская милость велел отпустить послов на квартиру. В этот день мы проехали до Преца.

6 апреля около полудня мы направились в Киль, а к вечеру мы, с помощью Божиею, благополучно опять прибыли к Готторпу. В течение [73] следующих дней послами дан был его княжеской светлости отчет о сделанном.

Вот что вкратце могли мы сказать о первой поездке в Московию и т. д.

XVII

(Книга II, глава 1)

Имена лиц, участвовавших во втором посольстве

Когда теперь его княжеской светлости стало известно, что великий князь московский согласился на проезд через свое государство в Персию, то он решил не жалеть средств для выполнения своей высокой цели и издал приказ, чтобы хорошенько подготовиться к другому посольству, а именно к шаху персидскому 84, и возможно скорее предпринять дальнейшее путешествие. Поэтому тотчас были собраны всевозможные предметы и драгоценные подарки для поднесения их шаху. Свита была усилена и пышно снаряжена. Тем временем его княжеская светлость послал меня с неким поручением в Брабант к кардиналу-инфанту, Во время возвратного пути оттуда я заболел столь сильною болезнью, что наш медик в Гамбурге счел меня за мертвого челов. В течение болезни я встретил прекрасные уход и обхождение в доме Брюгманна, как со стороны его самого, так и его близких; это я записываю в честь его, потому что, вспоминая об испытанных благодеяниях, я позже с терпением переносил многие неприятности от него. Другие лица свиты также столовались в доме посла Брюггеманна и получали всякое доброе обхождение, смотря по достоинству и положению каждого. Тут, как и всегда потом во время поездки, при общем столе трубили в трубы.

Лица свиты, согласно княжескому придворному обычаю, были оделены разными должностями и званьями. Порядок их был следующий:

Герман фон-Штаден из Риги в Лифляндии, маршал.

Адам Олеарий из Ашерслебена в Саксонии, посольский советник и секретарь.

Высокоблагородный Иоганн Альбрехт фон-Мандельсло из Шинберга в епископстве Рацебургском, шталмейстер.

Высокоблагородный Иоганн Христоф фон Ухтериц, наследственный владетель Лицена у Лейпцига, родом из Мейссена, камергер.

Гартманн Граманн из города Ильмена в Тюрингии, лейб-медик господ послов.

Генрих Шварц из Грейфсвальде в Померании, дворецкий и кухмистр.

Гофъюнкеры и стольники:

Господин Иероним Имгофф, патриций из Нюрнберга.

Фома Мельвиль из Эбердина в Шотландии.

Магистр Павел Флеминг из Гартенштейна в Фохтланде.

Ганс Грюневальдт, патриций из. Данцига.

Господин Соломон Петри из Пеника в Мейссенской земле, придворный проповедник.

Ганс Арпенбеке из Дерпта в Лифляндии, старший русский переводчик.

Генрих Кребс из Гамбурга.

Лион Бернольди из Антверпена. [74]

Камер-пажи:

Христиан Людвиг Гюбенер из Брюнна в Моравии.

Георг Пий Пемер, патриций из Нюрнберга.

Ганс Фохт из Фрейберга в Мейссенской земле.

Беренд Кох из Ревеля в Лифляндии.

Другие пажи:

Фома Гланц из Вольгаста в По-мерании.

Илия Галле из Герцберга в Мейссенской земле, дискантист.

Ганс Михель из Малой Песны у Лейпцига.

Зигфрид Дезебрух из Газелоу в Голштинии, альтист.

За ними следовали:

Исаак Мерсье из Женевы в Савойе, камердинер.

Франциск Муррер из Ней-Марка в Оберпфальце, сначала мундшенк, потом камердинер посла Брюгманна.

Николай Гешге из Драге в Штапельгольме, квартирмейстер.

Адам Меллер из Любека, полевой трубач.

Каспер Герцберг из Перлеберга в Мархии, полевой трубач.

Иоанн Гильдебрандт из Гамбурга, музыкант.

Беренд Остерманн из Гамбурга, музыкант.

Христиан Герпиг из Гекштедта в графстве Мансфельдт, музыкант на Viola da Sambo [виолончели].

Ганс Вейнберг из Данцига, фельдшер.

Иаков Шеве из Ней-Штеттина в Померании, кухонный писец.

Симон Крецшмер из Лейпцига, хранитель серебра.

Дитерих Ниман из Бокстегуде, портретист и хранитель серебра.

Михаил Пфаундлер из Инсбрукка в Тироле, часовщик.

Ганс Кезель из Кемптена в Швабии, часовщик.

Драбанты:

Христоф Гартман из Штуттгарта в Вюртемберге, столяр.

Канут Карстенсон из Несштадта в Дании, конский кузнец.

Симон Гейзелер из Кирхгайна на Экке в Вюртембергской земле, шорник.

Рихард Шмиль из Любса в Мекленбурге, пекарь.

Мартин Виттенберг из Либавы в Курляндии, сапожник.

Фома Крэйг из Трэнента в Шотландии.

Иоахим Ике из окрестностей Ней-Бранденбурга в Мекленбурге.

Герт Вестерберг из города Утрехта, портной.

Лакеи:

Стэн Иенсон из Маркерёра в Швеции.

Иоганн Команн из г. Гамбурга.

Ганс Гофемейстор из Травемюнде, мясник.

Эцердт Адольф Вельнер из Эзенса в Восточной Фрисландии, портной.

Каспер Зеелер из Гросс-Глогау в Силезии, ружейный мастер.

Франц Вильгельм из Пфальца, портной.

Вильгельм Анрау из г. Гельдерна в Нидерландах, портной.

Яков Андерсен из Монтау в Пруссии, сапожник.

Ганс Герике из Мекленбурга. [75]

Затем следовали:

Иоганн Алльгейер из Безикгейма в Вюртембергской земле, главный повар, со своими людьми, как-то:

Иаков Ганзен из Тундерна в княжестве Шлезвигском, кухонный прислужник.

Иост Шафф из Касселя в Гессене, кухонный прислужник.

Ганс Лукк из Киля в Голштинии, поваренок.

За ними:

Троке фон-Эссен из Гамбурга, каретник.

Михаил Блуме из Виттенберга в Саксонии, помощник фельдшера.

Слуги юнкеров:

Слуги маршала: Петр Вольдерс из Риги, Ганс Карл Бёмер из Пирны в Мейссенской земле.

Слуга секретаря и дискантист: Матвей Гебнер из Прибора в Моравии; Мартин Ларсон из Вестероса в Швеции.

Слуги шталмейстера: Иоахим Бингер из Брилля в Мекленбурге и Ганс Линау из Мекленбурга.

Слуга камергера Альбрехт Зудоцкий из Олиты в Литве.

Слуга доктора Христоф Бухнер из Крейссена в Тюрингии.

Слуга гофмейстера Михаил Полль из Виттштока в Мархии.

Слуга г. Имгоффа Николай Фохт из Нейбруннена в Кобургской земле.

Слуга Фомы Мельвиля Питер Девис нз Эбердина в Шотландии.

Походного проповедника слуга Аксель Кэг из города Або в Финляндии.

За ними:

Георг Вильгельм фон Финкенбринк из города Митавы, в Курляндии, русский толмач.

Мартин Альбрехт, по рождению татарин-узбек, турецкий переводчик, которого продали Московиту.

Георгий Иванов-сын, и Марк Филиров-сын, оба армяне, толмачи с персидского.

Еще:

Мальчики при хранителях серебра: Христоф Кольб из Страсбурга и Гердт Кроссе из города Граве в Нидерландах.

Мальчик при трубачах Ивен Бартельсен из Шлезвига.

Мальчик при музыкантах Иост Адриан из Ревеля.

Мальчик погребщика Христофор Пудт из Гамбурга.

Мальчик мундшенка Войтешок Красовсшй из Салокова в Польше.

Конюший мальчик Ганс Пуденберг из Вольгаста в Померании.

Мальчик при собаках Иоганн Янсон, голландец.

Шкипера и боцмана, отправившиеся в Персию:

Михаил Кордес из г. Любека, шкипер.

Корнилий Клаус 85 Клютинг из Вордена в Голландии, шкипер.

Юрьен Стеффенс, главный боцман, из Любека.

Генрих Гарте, младший боцман, из Штаде.

Альбрехт Штюк, пушкарь, из Гамбурга.

Петр Виттенкамп, боцман, из Гамбурга.

Матвей Мансон, боцман и парусник, родом из Швеции.

Петр Веде, Клаус Клауссен, Вильгельм Румп — боцмана из Любека. [76]

Корнелий Иостен, корабельный плотник, из Смоланда в Швеции.

Михаил Глёк, юнга из Любека.

Все эти лица частью поехали с нами из Германии, частью присоединились к нам на пути. К ним мы прибавили еще в Москве 30 великокняжеских солдат и офицеров с четырьмя русскими слугами. Таким образом, вместе с господами послами, это путешествие в Персию совершили 126 человек.

XVIII

(Книга II, глава 2)

Часть весьма трудного и опасного мореплавания

Когда теперь все вещи были вполне приготовлены, господа послы со всеми людьми, находившимися при них, 22 октября 1635 г. в добром порядке выехали из Гамбурга и 24 того же месяца прибыли в Любек, где отдыхали 2 дня, пока наши вещи и утварь, вместе с 12 верховыми лошадьми, грузились у Травемюнде на судно. 27 последовали [за ними] и господа послы, а около полудня [того же дня] большая часть людей была уже на судне. Наш корабль был совершенно новый, никогда еще не ходивший под парусами.

Когда мы только что оттолкнули судно от берега и хотели выводить его из гавани, вдруг из моря в реку Траве полилось весьма сильное и необыкновенное течение, несмотря на то, что ветер был с суши к морю — чему некоторые корабельщики очень дивились. Вследствие этого наш корабль был отнесен к двум другим большим судам, стоявшим в то время в гавани, повредил их несколько и сам до того запутался, что пришлось трудиться и стараться более трех часов, пока удалось освободить его и вывести из гавани на рейд. Некоторые из нас сочли это за дурное предзнаменование для нашего начинавшегося путешествия: к сожалению, печальный конец доказал, что они были правы.

Один из нас отослал с судна в Лейпциг своему доброму другу такого рода прощальное стихотворение 86:

Германия! Меня защиты ты лишила

С тех пор, как даль меня из рук твоих сманила.

Прощай, о мать моя! Ах, не тужи в слезах

О том, кто весел так был на твоих руках!

Я лучшую тебе ведь оставляю долю:

Мне друга сбереги! Всего получит в волю

Пусть от Фортуны он! Пусть славу и почет

За добродетели в награду он найдет.

Остался с Феба ты, мой милый друг, народом,

Я ж к варварам плыву, навстречу злым невзгодам.

В объятьях милой ты заснешь спокойным сном,

Меня Фетида здесь страшит холодным дном.

Из дома гонишь ты заботы прочь и горе,

Со страхом я гляжу, как вкруг бушует море;

Ты дуновением из милых уст польщен, [77]

Я злою бурею, быть может, поглощен.

Но Кто тебе дал все, Кто в счастье охраняет,

Тот бдит и надо мной. Я верю, Он склоняет

В грядущем все дела счастливо к заключенью:

Мы оба вознесем Ему благодаренье!

На следующий день, 28 октября, рано утром в 5 часов, посвятив час молитве, мы, во имя Божие, стали под паруса. Ветер был вест-зюйд-вест; к полудню он стал весьма сильным и наконец перешел в бурю, продолжавшуюся всю ночь.

Тут мы заметили, что большинство наших моряков в искусстве мореплавания были столь же стары и опытны, как наше судно, в первый раз выходившее с нами в море. Приходилось считать чудом, что наша мачта, весьма опасно качавшаяся из-за новых канатов, не повалилась через борт в первый же день.

29 того же месяца ночью мы подошли слишком близко к берегу Дании, который нашим штурманом принят был сначала за остров Борнгольм. Наш курс был направлен на берег Сконии, и мы вскоре с опасностью для корабля и жизни сели бы на этот берег (тем более что лот уже показывал не более 4 сажень), если бы начавшийся день не открыл нам берега и мы не успели изменить тотчас свой курс. Около 9 часов мы имели остров Борнгольм вправо от себя.

Так как в течение этого дня сначала замечался слабый ветер, то мы подставили ветру все паруса. Под вечер около 10 часов мы не ждали никакой опасности и думали после невзгод прошлой бурной ночи провести время спокойно. Посол Брюггеманн, видя, что ветер треплет паруса, предположил, что курс взят неправильно, и увещевал штурмана быть повнимательнее; тот, однако, успокоил нас, говоря, что перед нами открытое море. Вследствие этого мы, идя на всех парусах, наскочили на скрытую плоскую подводную скалу и сели. Жестокий шум и треск корабля так нас поразили и испугали, что мы уже думали, что здесь закончится наше плавание, а с ним вместе и жизнь наша. Сначала мы не знали, в какой местности нам следовало предполагать себя. Было как раз время новолуния, когда из-за темной ночи нельзя было видеть впереди себя даже на расстоянии корпуса корабля. Хотя мы, вывесив фонарь и дав несколько выстрелов из мушкета, и звали на помощь, надеясь на близость суши и людей, но сначала не слышно было ничего в ответ и утешение нам. Корабль стало кренить, и тут среди больших и малых начались плач, вопли и причитания. Многие из нас, в страхе смерти, бросались на колени и навзничь, кричали и взывали к Богу о помощи и спасении. Сам шкипер плакал как дитя и был так поражен неожиданностью, что не знал, что делать. Я и друг мой Гартман Граман уговорились, если дело дойдет до кораблекрушения, заключить друг друга, по старой привязанности, в объятия и таким образом помереть; мы сели поэтому вместе и ждали гибели. Другие добрые друзья прощались между собою, а большинство делали обеты перед Богом, обещая, в случае спасения, пожертвовать, кто что мог, в пользу бедных: эти обещания и были [78] сдержаны, и из обещанных и подаренных денег дано было потом бедной и благочестивой девушке в Ревеле приданое к свадьбе. Между прочим на судне представляло весьма жалостное зрелище, как сынок посла Крузиуса, Иоганн Филипп, девятилетний мальчик, стоя на коленях и с поднятыми к небу руками, беспрестанно громко взывал: “Ах, спаси меня, сыне Давидов!” К этому наш полевой проповедник прибавлял: “Господи! Если Ты нашей мольбы не желаешь услышать, то услышь хоть это невинное дитя!” Бог помиловал нас, и хотя из-за высоких волн наше судно не раз двигалось вперед по поверхности скалы, не раз поднималось и опять грузно опускалось и получало один толчок за другим, оно все-таки осталось цело, и мы в нем спаслись. Когда временами на нас налетал сильный шквал и одна волна за другою обрушивались на судно, всякий раз возобновлялся вопль, и мы думали, что с нами покончено.

Около 1 часу мы заметили огонь, вспыхнувший недалеко от нас; отсюда мы заключили, что мы должны быть близки к суше. Поэтому послы велели развязать и спустить на воду корабельную лодку, думая ехать на огонь и спастись сначала вдвоем со слугою своим на сушу, а там посмотреть, не найдутся ли средства доставить и нас к берегу. Шкатулки, или дорожные ящики, в которых находились княжеские верительные грамоты, равно как и другие драгоценные сокровища, едва были [79] поставлены в лодку, и едва туда же проскочили двое из простого нашего люду, думавшие спасти жизнь свою раньше других, как волны наполнили лодку водою так, что она начала тонуть; затем она даже перевернулась и оторвалась, и промокшие до костей люди еле успели, с опасностью для жизни своей, пробраться назад на судно. И так мы принуждены были вместе всю ночь провести в опасности, страхе и надежде.

Когда к утру небо начало проясняться, стали проходить и страх и ужас этой мрачной ночи. Тут мы заметили, что сидим перед островом Эландом, а перед нами — обломки датского судна, которое за четыре недели перед тем погибло. Мы нашли на острове и мальчика, спасшегося от кораблекрушения; его мы взяли с собою в Кальмар.

Когда при восходе солнца ветер успокоился и волны улеглись, к нашему кораблю подъехали два рыбака с Эланда в небольших лодках; когда им обещана была запрошенная ими большая награда, они высадили на берег сначала послов, а затем некоторых из нас. К полудню на берегу опять удалось найти шкатулки господ [послов], выброшенные морем. Затем прибыли и несколько эландских крестьян, чтобы помочь снять судно со скал. Шкипер распорядился, чтобы два якоря были отведены и отпущены на дно саженях в сорока [80] от судна. Когда теперь крестьяне вместе с боцманами вдесятером повезли большой якорь на корабельной лодке и хотели его выбросить в море, произошла ошибка (вероятно, потому, что головы их отяжелели от вина, которым мы для привета обильно их угостили), так что лодка опрокинулась и все они жалким образом поплыли по морю: одни схватились за опрокинутую лодку, другие за весло и держались так до тех пор, пока наш штурман не подъехал к ним на помощь на одной из рыбачьих лодок, стоявших у борта, и в два приема выловил их всех за исключением одного, а именно корабельного плотника, который, не имея за что держатся, должен был погибнуть, захлебнувшись на наших глазах. Высокий и сильный крестьянин, оставшийся у нас на судне и не пожелавший ехать с другими, при виде этого несчастия, выехал в своей рыбачьей лодке помогать в спасании. Когда он хватал боцмана, плывшего безо всего по морю, он сам упал в море, боцман же забрался в лодку и доставил к кораблю крестьянина, повисшего на борту лодки.

Пока теперь трудились над стаскиванием корабля, вода заметно поднялась и ветер, дувший до сих пор с юго-запада, перешел на северо-запад и помог подвинуть судно в сторону. Когда оно снова попало на глубокое место, ветер опять подул с юго-запада; с этим ветром мы и смогли потом проехать через Кальмарзунд, притом не без опасности — ввиду неровностей дна у Кальмарских окопов. У Кальмара судно дожидалось послов, которые 1 ноября подошли сушею с некоторыми из своих людей; при Ферштадте, у старых окопов, они переправились к судну и вступили снова на борт его. Остров [Эланд] имеет 18 миль в длину и только одну в ширину. В нижней своей части, где нас выбросило на берег, остров каменист и скалист, вследствие чего здесь мало лесу и пашен; зато подальше вверх он покрыт елями и другими деревьями, имеет хорошие пастбища и много мелкой дичи. Здесь в каменоломнях добывается много красных и белых плит и камней, идущих на мостовые и здания; их отсюда вывозят и в другие места. Насупротив Кальмара на острове стоит укрепленный замок Борхгольм. Раньше на острове были 32 церкви, теперь часть их закрылась. Проезжающие могут еще видеть 18 колоколен, стоящих в ряд. Остров находится в подданстве у короны шведской.

Кальмар — важнейший город в Смоланде, в 40 милях от Копенгагена, на берегу моря. Он невелик и состоит из плохих деревянных домов. В нем, однако, находятся королевский дворец и хорошо укрепленная валами крепость: год тому назад город был почтен королевским шведским торжеством.

Из Кальмара Иоганн Фохт и Стен Иенсен опять были посланы обратно, через Данию, в Готторп, чтобы привезти новые верительные грамоты, так как прежние испортились в морской воде.

После этого совещались, что лучше: морем ли ехать дальше или сушею через Швецию, и, наконец, по многим причинам, было решено, принаняв опытного штурмана к нашему, отважиться и дальше через море. Так как, однако, в Кальмаре нельзя было достать штурмана, то мы [81] взяли двух лоцманов, которые должны были на протяжении полумили показывать нам путь через мелкие места. И вот 3 того же месяца мы, во имя Божие, опять стали под паруса и проехали мимо большой круглой скалы, прозванной Шведскою Девою, которую мы оставили по левую руку от себя в море. Ее расстояние от Кальмар-зунда определяется в 8 миль. Около полудня в стороне от нас показался замок Борхгольм, лежащий на Эланде. К вечеру мы достигли оконечности острова Эланда и в эту ночь обогнули ее при таком жестоком северо-восточном шторме, что передняя часть судна шла скорее под водою, чем над нею, а волны ударяли до парусов. При таком шторме и корабельный насос стал плохо действовать, и его пришлось с большим трудом распутывать и приводить в ход; между тем вода вычерпывалась деревянными посудинами и котелками, что делалось ужасно плохо, так как никто не мог стоять на судне. Буря продолжалась до полудня, и так как едва шесть румбов попадало в наши паруса и мы из-за этого не подвигались вперед, но придвигались все больше к берегу Эланда, то шкипер наш стал очень беспокоиться: он говорил, что стоит буре продлиться еще два часа и корабль будет прибит к подветренному берегу и погибнет. Поэтому мы снова были в немалой боязни, но, когда потом ветер стал прибавлять нам то по три, то по четыре румба, мы опять, обрадованные, могли преследовать свой курс дальше. К вечеру увидели мы большой остров Готланд 87.

XIX

(Книга II, глава 4)

О дальнейшем ходе нашего опасного мореплавания

5 ноября, когда мы проехали мимо Готланда, опять поднялся сильнейший шторм с ЗЮЗ, так что волна за волною заливала корабль. Вечером около 10 часов мы бросили лот и нашли глубину в 12 сажень. Боясь наскочить на сушу, мы ночью опять взяли направо в открытое море. В течение этих дней мы, ввиду постоянной бури, пользовались изо всех парусов одним гротом.

6 того же месяца около полудня мы встретили голландское судно, которое сообщило нам о расстоянии и о правильном курсе к острову Дагерордту [Даго], который мы и увидели к вечеру. К ночи, однако, буря опять погнала нас налево к открытому морю.

7 того же месяца, когда мы к полудню увидели Дагерордтский мыс, штурман принял его за Этгенсгольм [Оденсгольм], полагая, что сильная буря должна была в предыдущую ночь загнать нас слишком далеко к северу. Поэтому, в незнании, направили мы наш курс на опасный залив Гундсвик, где не раньше заметили, что перед нами лежит Дагерордт, как подойдя к земле столь близко, что могли узнать башню [на острове]; пришлось поэтому с большою опасностью опять выходить из залива. В этот день к нам подошла сбившаяся с пути барка и узнав, что мы идем к Ревелю, последовала за нами. К вечеру, однако, она нас оставила и стала [82] на якоре у Дагерордта; на следующий день она, наверное, прибыла в Ревель. Однако, невзирая на то, что все послеобеденное время мы имели перед глазами лифляндский берег, а именно — Большой Рогге, а к вечеру находились от острова Наргена, лежащего у ревельской гавани, не более чем в доброй миле расстояния, наши шкипер и штурман все-таки не решались, руководствуясь одним лотом, въехать в залив или хотя бы, подобно барке, бросить якорь, несмотря на то, что их к тому побуждали. Поэтому мы опять направились в открытое море при весьма бурном ветре.

Вечером около 10 часов начал страшно свирепствовать ветер, и раньше, чем мы успели спохватиться, со страшным треском сломались грот- и бизань-мачты и немедленно же повалились за борт, как раз через место, где спал наш доктор. Боцман, по несчастию своему стоявший на палубе, получил такой удар канатом, что у него кровь пошла носом и ушами и вплоть до третьего дня он не мог ни прийти в полное сознание и подняться, ни объяснить, что с ним именно случилось; на Гохланде ему пришлось из-за этого несчастия распроститься с жизнью. При этом падении был вырван и шпиль, несмотря на громаду и тяжесть свою, может быть — оторвавшимся напряженным канатом. Следовало удивляться тому обстоятельству, что бизань-мачта, которая, вырвавшись, разбила всю каюту, все-таки не повредила нактоузика 88, в котором стояли компасы, несмотря на то, что бизань-мачта именно к нактоузу была прикреплена. Это было большим для нас счастьем: если бы компасы были разбиты, то мы не знали бы, куда нам направиться.

Это несчастие опять вызвало сильный испуг, ужас и вопли среди нас: корабль более, чем прежде, стало раскачивать со стороны в сторону, так что мы, шатаясь и качаясь как пьяные, валились друг через друга; никто без опоры не мог стоять, ни даже сидеть или лежать. Сломавшаяся и державшаяся еще на нескольких канатах мачта жестоко ударялась о судно. Шкипер вел себя весьма нехорошо; ему хотелось спасти такелаж, а между тем кораблю от сильных ударов грозила большая опасность. Поэтому все-таки, по серьезному требованию послов, канаты были обрублены. Боцманы жаловались и с воплями оплакивали своего сотоварища, лежавшего замертво. И вот опять и эту ночь провели мы в страшной боязни.

В начале следующего дня, 8 ноября, мы с тоскою и нетерпением ожидали увидеть ревельскую гавань, надеясь в этот же день спастись от неистовых волн и стать на берегу давно желанного порта; по нашему расчету ничего иного не следовало ждать, вследствие чего и посол Брюггеманн еще в предыдущий день успел сделать распоряжение, в каком именно порядке и с каким великолепием следовало въезжать в Ревель. Однако наши надежды и распоряжения расплылись как бы водою, земля как бы убегала от нас, и опять ее не было видно, и снова мы не знали, где мы. Хотя нам и казалось, что мы заблаговременно направили курс наш в гавань, все-таки выяснилось, что ночью нас слишком далеко отнесло влево от суши, так что утром мы не могли вновь достигнуть [84] высоты [гавани]. Когда к 9 часам утра солнце несколько показалось, уничтожило туман и осветило нам окрестности, мы заметили, что успели уже проехать мимо ревельской гавани. А тут еще, при полном солнечном свете, с юго-запада поднялась страшная, неслыханная буря, подобная землетрясению — точно она собиралась уничтожить и смешать все: и небо, и землю, и море. В воздухе шел страшный свист и шум. Поднявшимся в виде громадных гор пенистые волны жестоко свирепствовали друг против друга. Корабль неоднократно как бы поглощался морем и вновь извергался им. Шкипер, человек старый, и некоторые из наших людей, которые раньше в ост- и вест-индских поездках насмотрелись всяких тяжких бурь, и те уверяли, что никогда еще не приходилось им испытывать такой бури и опасности.

Что тут было делать? Опять мы решили, что погибли, и другого средства мы не нашли, как, по совету штурмана, повернуть руль и направить судно к финляндским шхерам, или скалам, стараясь избегнуть подводных скал (которые в такую погоду должны бы, как говорится, “гореть”, то есть шумом волн давать знать о себе) и надеясь, что или удастся укрыться в гавани Эльзенфосс 89 [Гельсингфорс] в Финляндии, или же, если бы Бог наслал на нас милостивое крушение, то, может быть, кое-кто будет выброшен на скалы и сохранит жизнь: ведь самое судно, будучи разбито, не могло дольше держаться на море. Поэтому некоторые из нас спрятали на себе все то, что им было особенно дорого и что они надеялись унести с собою.

Посол Брюггеманн открыл свою шкатулку, или дорожный ящичек, и разрешил всякому желающему захватить с собою, сколько кто хотел, денег и драгоценностей, на случай кораблекрушения, чтобы спасшийся лучше мог устроится, достигнув берега.

Некоторые из нас пали послам на шею со слезною мольбою, чтобы они, если могли помочь нам в чем-либо во время кораблекрушения, не оставили нас. Послы обещали исполнить эту просьбу. Мы плыли дальше, колеблясь между боязнью и надеждою, смертью и жизнью. Так как, по-видимому, жизнь наша должна была погибнуть, то каждый из нас примирялся с этим и готовился к смерти, но, тем не менее, естественная любовь к жизни у большинства из нас проявлялась все-таки в стонах и жалобах. Тут можно было сказать: “Из бездны взываю я к Тебе, Господи!” Некоторые сидели окоченев и от страха смерти не могли ни петь, ни молиться; оставалось только вздыхать. Один, из сожаления, утешал другого доброю надеждою, которой сам он не разделял. Когда наш священник, который раньше других воспрянул духом, запел:

Сегодня свежи мы, здоровы, сильны,

А завтра, быть может,

мы в гроб лечь должны,

то другой наш сотоварищ сказал: “Ах! Это счастье совсем не по нам; завтра, быть может, наши тела будут плавать вокруг скал”. Как раньше мы охотно отказывались и от корабля и от имущества своего и просили только об одной жизни, так, в конце концов, забыли мы и о жизни и просили только о загробном блаженстве. В [85] наших собственных глазах мы уже были мертвы, и вид у нас был, как у бледных трупов. Когда посол Крузиус увидел среди нас такой упадок духа, он сказал: “Продолжайте молиться! Я знаю. Бог нам поможет: мне это подсказывает мое сердце”. Тем временем буря все возрастала и отогнала нас и от здешней гавани, так как судно, лишенное лучших парусов своих и принужденное пользоваться одним фоком, не желало более повиноваться штурману, но бежало вдоль Финского залива по ветру.

Теперь мы опять не знали, куда нам ехать. Главному боцману Юрьену Стеффенсу наконец пришло в голову, что перед нами как раз среди моря лежит остров Гохланд, на котором ему приходилось бывать и где он находил добрый якорный грунт. Этот остров лежит в 17 милях от Ревеля; следовало только попробовать, не удастся ли его достигнуть, и укрыться за ним. По его мнению, это было вполне возможно, лишь бы только удалось увидеть этот остров днем. Однако, так как день на половину уже успел пройти, нельзя было надеяться так скоро добраться до острова, тем более что один фок должен был подвигать судно вперед и не мог его уносить от волн. Поэтому-то мы и испытали раз — и это было для нас ужаснее всего, — что громадная волна сзади обрушилась на нашу каюту, перебросилась на корабль и покрыла его целиком. От сотрясения мы все попадали, думая, что идем ко дну. Нам пришлось поспешно заняться выкачиванием и выливанием воды, которая постоянно вливалась в разбитую каюту; и так мы плыли дальше в постоянном страхе. Приблизительно в три часа пополудни один из боцманов полез на фок-ванты, чтобы посмотреть, близка ли земля. Когда он увидел остров и закричал: “Слава Богу! Я вижу Гохланд!” — мы так сильно обрадовались, что захлопали в ладоши, заплакали от радости и снова начали говорить друг другу слова утешения: “Значит, услышал-таки Господь Бог наши вопли и вздыхания: Он не желает нас оставить”. И мы уверенно стали петь: “Тебе Бога хвалим”. Мы думали, что уже избежали опасности, а ведь между тем мы плыли все еще на разбитом судне среди неистовых волн и не знали, что за несчастие нас ждет около Гохланда.

С заходом солнца буря начала утихать, но разгневанное море все еще поднимало волны весьма высоко. Мы поставили спереди на судне четырех человек, чтобы следить за движением к острову, которое опасно из-за скалы, лежащей перед Гохландом; эти четверо должны были о том, что увидят, немедленно кричать шкиперу, стоявшему у руля. На наше счастье, пошел снег, и так как вообще в этот день погода была ясная и сияло солнце, так что [покрытые снегом] скалы среди черной воды стали тем более заметными, то мы к вечеру около 7 часов прибыли за остров, и во внутреннем заливе, лежащем к ВСВ, стали на якорь при 19 саженях глубины.

В этот вечер мы опять приняли немного пищи, после того как мы несколько дней не ели и не пили. Мы решили в дальнейшем, во время путешествия, дважды в день иметь молитвенные часы и вообще в известное время благодарить Господа Бога днями покаяния, молитвы и поста за милостивые помощь и избавление: ведь, по правде, в этот день мы могли ощутить особую милость к нам [86] Бога, так как буря, ветер и море, сначала враждебные нам и как будто сговорившиеся погубить нас, потом оказались вполне к нашим услугам, и то, от чего, как мы думали, наша жизнь погибнет, то именно и сохранило нам ее: ведь как раз тогда, когда мы с нашим разбитым судном думали рискнуть в опасные, обильные кораблекрушениями скалы, что не обошлось бы без ущерба, — именно в этот момент сильная буря стала еще сильнее, чтобы удержать нас от скал и направить наш путь к Гохланду.

9 того же месяца мы, при хорошей погоде, оставались стоять на якоре и чинили наш корабль, как могли. Послы тем временем кое с кем из нас дали себя переправить на берега, чтобы осмотреть расположение острова и развеселить себя. К вечеру мы совещались с шкипером, куда теперь направить наш курс: послы считали желательным направиться решительным образом к Нарве, шкипер же приводил доводы за возвращение в Ревель, а еще другие лица, принимая в расчет, что дальнейшая поездка на столь разбитом судне в такую погоду и в таких местах была бы в высшей степени опасна, желали лучше быть высаженными на этом острове и каким-либо иным случаем, а именно при помощи стоявших в то время у Гохланда лифляндских рыбаков из Ревеля, окончательно переправиться на берег. Однако ни на чем не порешили, постановив обождать и подумать до следующего дня. И так все легли на покой. Около 9 часов шкипер опять пришел к постели послов и сообщил, что ветер передвинулся на восток и гнал нас к берегу: поэтому нам без риска нельзя было оставаться на том же месте. Он считал за лучшее подняться с якоря и направиться обратно в Ревель. Послы дали ему в ответ: пусть он поступает так, как он думает отвечать перед Богом и людьми. Когда теперь подняли якорь, ветер превратился в несущийся ураган, который гнал корабль все более и более к суше, так что никакие труд и работа, направленные к отведению судна [от берега], не могли ни к чему привести. Теперь опять поднялся сильнейший вопль: стали кричать, чтобы всякий, кто желает спасти свою жизнь, поднялся с места и направился на палубу корабля, так как пришла большая беда; казалось, все ведет к опасному кораблекрушению. Легко представить себе, как мы опять себя чувствовали.

Правда, опять опущен был якорь, но судно оказалось слишком уже близко пригнанным к берегу: приблизительно на 30 от него сажень. Поспешно спущена была корабельная лодка, и первыми высажены были на берег послы, а за ними некоторые другие из нас. Тем временем судно достигло больших камней, которых был полон весь берег, и начало ударяться о них с большою силою и треском, так что оставшиеся на корабле думали, что оно сейчас же разобьется на мелкие куски, а они все потонут. И хотя они и страстно желали также, подобно другим, быть высаженными в лодке на берег, экипаж судна этому воспротивился, чтобы остающиеся на корабле не оказались в бедственном положении, если бы лодка [перегруженная людьми] была разбита волнами на берегу на камнях. По той же самой причине некоторые из нас были высажены из лодки в воду до самых бедер, так что мы должны были в воде между [87] камнями искать брода к берегу. В то время как я стоял в воде, была также выброшена и шкатулка посла Брюггеманна, довольно тяжелая от драгоценных вещей, находившихся в ней; когда волны понесли ее опять в сторону моря, я захватил ее своими руками, ослабевшими от недавно вынесенной тяжкой болезни, а наш медик поймал меня за кафтан, и таким образом, цепляясь один за другого, мы были вытащены из волн, которые не раз совершенно заливали нас обоих. Когда судовая команда заметила, что судна уже не сохранить больше, она развязала якорный канат, в надежде, что судно отнесет поближе к берегу и что оно не будет больше подниматься волнами и ударяться о дно. Это, однако, не помогло нисколько, так как буря была еще слишком сильна; проработав еще целый час на камнях, судно разбилось и погрузилось на дно. Впрочем, еще раньше этого были высажены на берег остальные люди.

В этом месте острова находились пять рыбачьих хижин, в которых жили ненемецкие лифляндские крестьяне, запоздавшие здесь из-за рыбной ловли и продолжительной непогоды. Сюда мы и завернули.

Если бы нас прибило к другому месту этого острова, где нельзя было бы так легко достигнуть этих рыбачьих хижин или даже найти их, то мы [88] вряд ли были бы в состоянии выдержать эту ночь с ее холодом, в наших мокрых одеждах. К тому же только что выпал глубокий снег, так что мы не могли узнать ни пути ни дороги. Мы случайно пришли к старой часовне, в которой в предыдущий день некоторые из нас побывали и, по состоянию своему, кое-что пожертвовали в церковный ящик. Эта часовня, лежащая несколько поодаль рыбачьих хижин, тем не менее показала нам правильный путь к ним, так как мы уже раз ходили этим путем.

Утром следующего дня, а именно 10 ноября, мы пришли на берег, чтобы справиться, можно ли добраться до корабля и спасти груз. Море, однако, волновалось столь сильно, что никто не решался подъехать в лодке.

После обеда, когда ветер и волны улеглись, постарались спасти из воды лошадей и другой груз. Действительно, удалось спасти много груза с 7 лошадьми, которые успели вырваться и держать свои головы поверх воды; однако из них остались живы только 5. Остальные утонули.

Во время этого кораблекрушения погиб, между прочим, большой великолепный часовой механизм, считавшийся редкостным произведением искусства и оценивавшийся в несколько тысяч рейхсталеров. Испуганные лошади разбили и растоптали механизм вместе с его футляром.

В течение следующих дней опять была хорошая погода и светило солнце; мы поэтому просушили наши одежды, книги и утварь, частью обезображенные, частью совершенно испорченные соленой водою.


Комментарии

61. на тайную аудиенцию. По русской терминологии: “в ответе”.

62. черкасским принцем, или князем черкасского Терского городка (Терки).

63. дамаста. В подл. “Damaschen”. Damast — материя с крупными узорами.

64. Софиею. София Михайловна, род., по указателю к “Выходам госуд. царей”, 30 сентября 1634 г., скончалась 23 июня 1636 г. Крестины по “Дворц. разр.”, II, 412, были в Чудове монастыре 6 октября.

65. турецкий посол. По русским документам, “турского Мурат-салтана царя посол Муслага”. Встреча его была “за Белым городом, за Тверскими вороты”.

66. тобину. Tobin в подл. волнистая тафта.

67. камлотовых кафтанах. Kammlot— грубая бумажная ткань.

68. день св. Михаила. По лютеранскому календарю.

69. Иоанн Георг правил с 1611 по 1656 г. “Как поживает...” - эта фраза приведена по-немецки.

70. праздник. В подлиннике “Prassnick”.

71. Троицкую церковь. Иначе Василий Блаженный.

72. на паломничество “пошел государь в село Покровское” (“Дворц. разр.”, II, 403).

73. дяде и шурину. Можно перевести дяде и свояку. Последнее слово совпадает с русским выражением в документах: “и свойственному”.

74. Иваном Тарасовичем. Иваном Тарасьевичем Грамотиным.

75. Иваном Львовым. По русским рукописным данным: “со столом посылай стольник кн. Василий Львов” (в “Дворц. разр.”, II, 407: Василий Петрович Львов).

76. вышеупомянутого Михаила Кордеса. См. стр. 20.

77. на... шестой день. Олеарий ошибся здесь в счете.

78. Мокрицы. Мокрицы — деревня в Новгородской губернии, близ верховьев реки Луги. Верстах в 40 от нее, по направлению к Орлину, находится река Зверинка, впадающая в р. Ордеж; на берегу этой реки, вероятно, находилось Зверино, называемое у Олеария Tswerin. Орлино, иначе Спасское, находится близ озера Орлинского, к востоку от нынешней железной дорога, между станциями Дивенской и Сиверской. Заречье (Старое Заречье) — село в верховьях реки Ордеж (справа от реки). Олеарий не случайно называет именно эти селения. Почти все они имеются на карте Массы, где мы видим в верховьях Тосны (это неточно: Мокрицы значительно южнее р. Тосны): Mokrissa, к югу от верховьев Ordis fluvius — Orlinsko pogost, справа от верховьев Ordis fluv. — Saritz (у Олеария Saritza).

79. Коза. Может быть, Козена, подл. Kosen.

80. Таллеран. В “Обзоре внешн. снош. России” Н. Н. Бантыша-Каменского (1,109) говорится: “I632 г., окт. 8, гонец француз Гастон Дошарон приезжал с грамотою от английского короля к патриарху Филарету (от 20 янв. 1631 г.) просительною исходатайствовать у государя свободу венгерскому послу, уроженцу французскому, маркизу д'Асседевилю, по оговорке служителя его Якова Русселя, содержавшемуся под стражею в Костроме. О том же и тогда же просил и Оранский князь штатгальтер голландский”.

81. Виргилия. Нужно Вергилия

82. Бадарена иначе — Паддерна. Поддерн, Доблен и нек. другие местности на этом пути Олеария изображены в “Альбоме” Мейерберга.

83. Касперу Шульцу и др. Олеарий называет современных ему географов Германии. Из них Цейлер — автор соч. “Itinerarium Germanifae”, 1682.

84. шаху персидскому. Олеарий обыкновенно пишет Koеnig, “король”; во избежание недоразумений в переводе везде приняты наименования “шах”, “шахский” и т. п.

85. Корнилий Клаус. Ниже он обыкновенно называется Клаусен (Clausen).

86. Прощальное стихотворение. Мы помешаем его, а также и некоторые другие сонеты и стихотворения Павла Флеминга, приводимые Олеарием, в переводе размером подлинника, чтобы дать читателю некоторое представление о тех поэтических прибавлениях, которыми автор снабдил свою книгу. Стих Флеминга — 6-стопный ямб с цезурою после 6-го слога.

87. остров Готланд. Нами опущена глава, заключающая описание его, как не имеющая никакого отношения к России. В главе этой (книга II, гл. 3) выказано очень много учености. Между прочим упоминается датская хроника Ганса Нильсона Стрелова (Hans Nielssons Strelow “Gottlandische Chronica”), где рассказано, что в XIV в. до Р. X. вооруженное население Готланда, Эзеля и Даго прошло по России до Танаиса или Дона, и, смешавшись там с гетами, образовало много племен, в том числе и готское. Олеарий как бы верит этим басням. Перечисляя в той же главе народы, съезжавшиеся в Висби на Готланде для торговли, Олеарий не забывает упомянуть и русских.

88. нактоузика. В подл. Nachthausgen, маленькие нактоузы — помещения компаса.

89. Эльзенфосс. Гельсингфорс ли это, остается под сомнением. На карте Балтийского моря у Олеария и Helsinga и Elsenvoss.

(пер. А. М. Ловягина)
Текст воспроизведен по изданию: Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию. М. Русич. 2003

© текст -Ловягин А. М. 1906
© сетевая версия - Тhietmar. 2005

© OCR - Abakanovich. 2005
© дизайн - Войтехович А. 2001 
© Русич. 2003